Новая версия на www.russianplanet.ru


"Кровь на сердце запекается"Часть вторая

"Кровь на сердце запекается"



 

И. П. Оденталь - А. Я. Булгакову.

3 сентября. [С.-Петербург]

<...> Государь еще сдесь, и я не слышу более о дне его отъезда к Вам или в другое место.
Кутузов Александров день превратил сего года в П [етер] бурге в светлое Христово воскресенье. Все, поздравляя друг друга с победою, обнимались, лобызались. Не можно описать радости и восторга, которые изображались на всех лицах. <...> Погода была прекрасная. Народу по Невскому проспекту от самого адмиралтейства до монастыря двигалось через целый день такое множество, что английский посол сказал: "Ма foi! en jugeant d'apres cette multitude je n'oserai prononcer, si Londres est plus peuple que Petersbourg(1)". Высочайший именинник был чрезвычайно весел. Он шествие совершал взад и вперед на лошади. Воздух наполнялся восклицаниями народа. Я сам с ним кричал ура! <...> Знайте также, что я видел нещастных, которые в радостный день стояли в церкве, повеся нос, а после уверяли, что мы преждевременно радуемся. У Вас эдакие мерзавцы составляют невидимое ополчение Злодея, а у нас они гордятся, что могут явно быть ему помощниками. Их, к щастию, теперь не слушают, и потому-то победителя сделали фельдмаршалом(2) , пожаловали ему 100 т. рублей, супруга его возведена в статс-дамы, а племянница Яхонтова - в фрейлины. <...> С тех пор, как Петербург стоит, то не было еще толь радостного Александрова дня, каков он был в прошедшую пятницу. <...>

Наше ополчение в числе 12 тысяч в воскресенье на Исаакиевской площади получило одно знамя. Оно совсем готово и выступает в четверток на Псков. Вероятно, посылают его к герою Витгенштейну, к которому идет из Ревеля и 25-ти тысячный корпус, высаженный из Финляндии. Тут находится и 5 тысяч шведов(3) . <...>

Мы ждем с последним нетерпением известий от нового фельдмаршала. Сказывают, что Злодей отступил токмо на 15 верст. Ах! Кабы подоспел Тормасов, так тотчас бы решились напасть на голодную, но отчаянную сволочь. Ее беспрестанно поят вином. Медленность Кутузова основана на пощаде своих. Он доконает Бонопарте более голодом. Скажите! Какая необходимость лесть на его необъятную артиллерию? Так, несравненный Булгаков! Кутузов победит, Россия избавится, Европа воскреснет. Он задохнется от славы, он умрет от радости. Какой блаженный конец! Для него нет другой награды, кроме бессмертия. <...>

 

М. А. Волкова - В. И. Ланской.

3 сентября. [Тамбов]

Здесь мы узнали, что Кутузов застал нашу армию отступающею и остановил ее между Можайском и Гжатском, то есть во ста верстах от Москвы. Из этого прямо видно, что Барклай, ожидая отставки, поспешил сдать французам все, что мог, и если бы имел время, то привел бы Наполеона прямо в Москву. Да простит ему бог, а мы долго не забудем его измены. До сегодняшнего дня мы были в постоянной тревоге, не имея верных известий и не смея верить слухам. У нас дыбом стали волосы от вестей 26 и 27 августа. Прочитав их, я не успела опомниться, выхожу из гостиной - мне навстречу попался человек, которого мы посылали к губернатору, чтобы узнать все подробности. Первая весть, которую я услыхала, была о смерти братца Петра Валуева, убитого 26-го. У меня совсем закружилась голова; удивляюсь, как из соседней комнаты не услыхали моих рыданий несчастные двоюродные сестры. Дом наш невелик - я выбежала во двор, у меня сделался лихорадочный припадок, дрожь продолжалась с полчаса. Наконец, совладев с собой, я вернулась, жалуясь на головную боль, чтобы не поразить кузин своих грустным лицом. У меня защемило сердце, когда я взглянула на несчастных моих кузин. Они не получали известий от матери - ясно почему. Каждую минуту жду, что кто-нибудь из семьи приедет с горестным известием, больно видеть, как они тревожатся о матери и поминутно молятся за брата. Я не умею притворяться. Для меня невыносимо казаться веселой, когда я смертельно тоскую.

В моем грустном настроении я далеко не благосклонно встретила твои размышления о г-же Сталь. Скажи, что сталось с твоим умом, если можешь ты так интересоваться ею в минуты, когда нам грозит бедствие. Ведь ежели Москва погибнет, все пропало! Бонапарту это хорошо известно; он никогда не считал равными наши обе столицы. Он знает, что в России огромное значение имеет древний город Москва, а блестящий, нарядный Петербург почти то же, что все другие города в государстве. Это неоспоримая истина. Во время всего путешествия нашего, даже здесь, вдалеке от театра войны, нас постоянно окружают крестьяне, спрашивая известий о матушке-Москве. Могу тебя уверить, что ни один из них не поминал о Питере. Жители Петербурга вместо того, чтобы интересоваться общественными делами, занимаются г-жой Сталь - им я извиняю это заблуждение, они давным-давно впадают из одной ошибки в другую, доказательство - приверженность ваших дам к католицизму. Но ведь твоим, милый друг, редким умом я всегда восхищалась, а ты поддаешься влиянию атмосферы, среди которой живешь! Это меня крайне огорчает. Я этого от тебя не ожидала. <...>

 

Д. С. Дохтуров - жене.

3 сентября. [Ок. Москвы]

<...> Я, слава богу, совершенно здоров, но я в отчаянии, что оставляют Москву. Какой ужас! Мы уже по ею сторону столицы. Я прилагаю все старание, чтобы убедить идти врагу навстречу. Бенигсен был того же мнения. Он делал, что мог, чтобы уверить, что единственным средством не уступать столицы было бы встретить неприятеля и сразиться с ним. Но это отважное мнение не могло подействовать на этих малодушных людей - мы отступили через город. Какой стыд для русских покинуть отчизну без малейшего ружейного выстрела и без боя. Я взбешен, но что же делать? Следует покориться, потому что над нами, по-видимому, тяготеет кара божья. Не могу думать иначе. Не проиграв сражения, мы отступили до этого места без малейшего сопротивления. Какой позор! Теперь я уверен, что все кончено, и в таком случае ничто не может удержать меня на службе. После всех неприятностей, трудов, дурного обращения и беспорядков, допущенных по слабости начальников,- после всего этого ничто не заставит меня служить. Я возмущен всем, что творится! <...>

 

М. И. Кутузов - жене.

3 сентября. [Ок. Москвы]

Я, мой друг, слава богу, здоров и, как ни тяжело, надеюсь, что бог все исправит. Детям благословение.

Верный друг Михаила Г [оленищев]-Кутузов.

 

А. А. Меншикова - мужу.

4 сентября. Насурово

Я посылала, милый друг, к тебе двух лошадей и письмо, но они назад возвратились сюда. Мы завтра все едем в Тамбов, мне очень грустно. Я об тебе ничего не буду знать. От всего сердца тебя целую, бога ради, давай о себе знать. Маминька посылает свое благословение.

А. М.

 

Смоленский помещик - приятелю.

4 сентября. [Бельский уезд]

У нас по Вяземскому уезду начался скотский падеж. От моего дома в двадцати верстах пригнали ко французской армии польских 500 быков, они заразили весь скот и сами все подохли. Петербург безопасен - француз армию почти всю растерял. Чрез Вязьму взад и вперед, к Москве и Смоленску, идут французские войска, но очень мало. На сих днях проводили наших пленных воинов из Москвы чрез Вязьму, в том числе, штаб-и обер-офицеров, из них шестеро явились ко мне, а между ими и один родственник мой. Он сказывал, что дорогой от Москвы слабых без пищи пристрелено 611 человек, и в том числе 4 офицера. Войска французские очень слабы, без пищи, мужики весь хлеб меж собою поделили, а им не дают. Дом мой до сих пор не граблен, и весь Бельский уезд, а впредь богу вестимо, что будет. В хоромах моих три француза были, но чудо невероятное! Десяти лет мальчишка с девкой, которые для меня печь топили, выгнали их оттуда. Мальчишка закричал: "Ребята ж, сюда!" Они бросились в избу к его матери и стали просить хлеба и молока, но в то время наши три солдата, ушедшие из плена, явились в избу, хотели их схватить и вести в Сычевки(4) . Услыша одно имя Сычевок, французы кинулись бежать! Скажу тебе, друг мой, что у нас с первого августа все барыни и господа повыздоровели, не слыхать ни об истерике, ни о конвульсиях, а подагра сама без лекарей проходит. У меня родная тетка, лет 77, четвертый год в параличе, без руки и ноги и без языка, а теперь стала ходить, только не говорит. Один управитель у нас по соседству растек было водяною, но французские камердинеры неосторожно донага раздели [его] и привели в движение - воды открылись и сделалось легче. Но вместо россиян французы в Смоленске все издыхают, да и русские, которые к ним прилипли, лежат лоском. Еще скажу тебе анекдот. Майор и кавалер Георгиевский, живущий от меня в 25 верстах, лет 75-ти, стал на пути, где шли французские войска. Они обошлись с ним очень жестоко, а также и с женою его, потом выгнали из дому в избенку, где они и жили, а дом занимали французы. Я сжалился над ними и приказал своему племяннику выкрасть их из дому, что ему и удалось. Теперь этот майор идет в службу и готовится к сражению - не от безумия, а от досады: "Как-де меня могли бить французы!" Жена его упросила племянника не брать в плен живущих у них шести итальянцев и седьмого их попа за то, что они добрые люди. <...>

 

М. А. Протасова - В. А. Жуковскому.

4 сентября. [Муратова?]

Здравствуй, милый добрый друг наш!

Бог сохранит тебя для нашего благополучия, несносно грустно о тебе, друг милый! (5)Мы молимся очень усердно и беспрестанно, и я крепко надеюсь на милость божью! Ты, верно, возвратишься скоро и совершенно здоров в Муратове. Пиши к нам более. Милые письма твои нам всякий раз больше показывают дружбу твою. Дай господи, чтоб это письмо дошло к тебе, верно, ты бы много утешился. Будь на наш щет совершенно спокоен, мы, несмотря ни на что, здоровы и только и думаем, что об вас. Теперь неизвестность - совершенный ад. Христос тебя помилует, друг мой. <...>

 

П. М. Капцевич - А. А. Аракчееву.

6 сентября. Подольск.

Москва уступлена неприятелю 2-го сентября и занята его войсками в 6 часов пополудни. Весь арсенал и прекрасные новые ружья достались неприятелю; мало что ратниками вынесено; ружей, хлеба, сукон и всего нужного для армии довольно осталось. Два магазина с порохом подорваны по распоряжению генерала Милорадовича, и взрывы были с ужасным трясением.

Я командовал десять дней арьергардом под начальством генерала Милорадовича и самый последний позади армии с кавалериею и конною артиллериею удерживал наступление неприятеля и имел несчастье видеть вступающего за мною в город, в котором вопль и слезы каждого россиянина раздирали душу. Много подробностей писать вам, почтеннейший граф, о сем происшествии лишним считаю, но скажу только отличную черту твердости духа Михаила Андреевича Милорадовича посреди смятения и присутствие его разума, когда неприятель 2-го сентября сильно наступал с 7 часов утра до б вечера на мой арьергард, где генерал Милорадович сам беспрестанно находился и получал известия, что неприятель отрезывает наш арьергард от города, а из Москвы, что стеснение казенных и партикулярных обозов в улицах делает невозможным провести через город войска арьергарда. <...> Подобные донесения повторялись часто и тогда уже, когда мы были 7 верст от города. Положение арьергарда самое невыгоднейшее - ретироваться под сильною пушечною пальбою и быть отрезану и разбиту от превосходного числа войск, командуемых королем неаполитанским(6). Надобно было искать средств избегнуть потери нашей и дать время вывезти казенные обозы и часть артиллерии из города. Генерал Милорадович в тесных сих обстоятельствах выдумывает и одною игрою ума и хитростию выигрывает 4 часа времени. Он посылает парламентера к королю неаполитанскому, наставляет его объявить ему, что черный народ в Москве вооружен и готов защищаться, пушки в Кремле готовы, и каждый из обитателей готов предать пламени дом и всю собственность свою, если неприятель вступит вооруженною рукою. Переговоры сии остановили за 7 верст от города неприятеля, и генерал Милорадович, стремясь продлить оные, выиграл тем 4 часа времени и дал выйти из города множеству обозов. Ответ получен от Мюрата, что ежели мы не начнем делать выстрелы, то и они тоже, что по занятии города обещает устроить благочиние и тишину, в чем ручается честью. С такими условиями вошел наш арьергард в город разом вместе с неприятельским авангардом смешанный, без выстрела. Итак, до 3-го числа, утра до 6 часов мы ничего с неприятелем не имели, а за ночь дали время устроиться и войскам, и множеству обозов. Но видя генерал Милорадович большое неустройство от бесчисленности обывательских и казенных обозов, решился сделать условие с неприятелем и на 3-е число быть покойными, что принято было со стороны неприятеля охотно. 4-го же числа поутру в 9 часов неприятель начал наступать, и мы за прежнее принялись - ретироваться, а куда, вам, конечно, уже известно.

Армии во все время сего происшествия были 20 верст позади арьергарда. Итак, спасение обозов и устройство к ретираде войск всегда будет обязано выдумке и присутствию разума генерала Милорадовича, под командою которого желаю я еще служить.

26-е число августа вам нечего описывать - это была геенна от б часов утра до 9 вечера - 14 часов. Вам уже все должно быть известно.

 

Вел. кн. Екатерина Павловна - Александру I.

6 сентября. Ярославль

Я не в состоянии больше сдерживаться, несмотря на боль, которую мне придется причинить вам, мой дорогой друг. Взятие Москвы довело ожесточение умов до высшей степени. Недовольство достигло предела, не щадят даже вас лично. По тому, что дошло до меня, можете судить об остальном. Вас во всеуслышание винят в несчастье вашей империи, в крушении всего и вся, наконец, в том, что вы уронили честь страны и свою собственную.

И не какая-нибудь группа лиц, но все единодушно вас хулят. Помимо того, что говорится о характере войны, которую мы ведем, одним из главных обвинений против вас стало то, что вы нарушили слово, данное вами Москве(7) . Она ожидала вас с крайним нетерпением, но вы с пренебрежением бросили ее. Создается впечатление, что вы ее предали. Только не подумайте, что грозит катастрофа в революционном духе, нет! Но я предоставляю вам самим судить о положении вещей в стране, где презирают своего вождя. Ради спасения чести можно отважиться на все, что угодно, но при всем стремлении пожертвовать всем ради своей родины возникает вопрос: куда же нас вели, когда все разгромлено и осквернено из-за глупости наших вождей? К счастью, мысль о мире не стала всеобщей. Совсем напротив, помимо чувства унижения, потеря Москвы возбудила и жажду мщения.

На вас открыто ропщут, и я полагаю, что обязана вам это сказать, мой дорогой друг, ибо это слишком важно. Вам не следует указывать мне на то, что все это не по моей части - лучше спасайте вашу честь, подвергающуюся нападкам. Ваше присутствие [в армии] может вернуть вам симпатии, не пренебрегайте никаким средством и не думайте, что я преувеличиваю: нет, к несчастью, я говорю истинно. Сердце обливается кровью у той, которая стольким вам обязана и желала бы ценой тысячи своих жизней вырвать вас из положения, в котором вы оказались.

 

Н. Н. Мордвинова - С. Н. Корсакову.

9 сентября. Пенза

Любезный братец, вы вошли в [военную] службу, будете подвержены опасностям - о, сколь сия мысль нас тревожит и тем паче, что, зная, с каким жаром вы пылаете к любезному Отечеству нашему, боюсь, любезный братец, что вы, пренебрег [ши] всякие осторожности, ни жертвовали собою без нужды. Вспомните, друг наш, любезнейший братец, вы у нас один, что потеря вас для нас будет такая, что никогда и ничто на свете не может вознаградить. Вообразите себе печаль, в какую вы нас погрузите - о, ежели б я могла вам изъяснить то, что я чувствую! Знаю, что первый долг гражданина и сына Отечества - защищать его и не пощадить последнюю каплю крови своей для пользы его, и тот, который, видя пользу, которую принесет смертию своею, и поколеблется; тот, который, видя нещастных и слабых, и не будет их покровителем, который в страшную минуту обратится в бегство, которого дух трусости объемлет, который предпочтет слабую жизнь свою Отечеству,- тот не только гнусен вам, любезный братец, но и всякой слабой женщине. Тот, который не вспомнит, что идет за спасение отца, мат [ери], брата, государя своего, тот недостоин быть семьянином. Но благодарим бога, наш братец - не стыд, а слава нашему семейству; не подкреплять нужно дух его, но напротив, удерживать в стремлении. Им мы гордимся, и [он] наше составляет спокойствие, исполнен рвением, любовью горит к Отечеству. Но ради самой этой любви к Отечеству, ради взаимной любви нашей, любезный братец, поберегите себя. Вспомните об нас всех и обещайте нам не вдаваться без нужды в опасность. Ради нас оцените вашу жизнь, для нас драгоценную и для всех, которых вы знаете. Вспомните, что редкими вашими качествами вы не только можете услужить самому себе, но многим. Услуга Отечеству не есть единое пылкое желание и жертва самого себя, но добро, кое воспоследует. Прости, любезный братец, мои рассуждения. Может быть, не то я вам сказала, что нужно, не знаю, так ли изъяснилась, но надеюсь на любезного братца, что он меня пощадит. Скажите нам подробнее, что намерены вы делать, где вы живете, в каком доме, с кем, скажите нам все, что до вас касается. Берегите ваше здоровье, будьте, сколь можно, спокойны - мы, слава богу, все здоровы, здешний климат прославился для здоровья, болезни очень редко бывают. Несколько дней тому здесь был чрезвычайный холод и ветры, за 20 верст от города снег был до колена, но теперь все утихло и стало довольно тепло. <...>

Не поверите, сколь мы все желаем с вами, со всеми нашими друзьями увидеться! Мне кажется, мы тысячу раз от вас далее, чем вподлинно, хотя, правда, далеко улетели, и время... О, кажется век прошел с нашей разлуки! Прощайте, любезный братец, сегодня ожидаю от вас письма, но почта еще не пришла. Папинька едет в гости и берет письма. Прощайте на сем.

Вас многолюбящая Н. М.

 

И. Б. Пестель - сыну.

10 сентября. С.-Петербург

<...>Брат графа Аракчеева, находившийся подле князя Багратиона (адъютант его величества государя императора), прибывший сюда, рассказывал, что слышал, как говорили о раненых, которых он называл даже поименно, и что ты убит или, по крайней мере, тяжело ранен(8) . Граф Аракчеев, который мне постоянно оказывал искреннюю дружбу, тотчас же написал мне и просил меня придти к нему, потому что ему нужно поговорить со мной. Когда я явился к нему, он мне сказал, что не приехал ко мне сам, потому что опасался, как бы твоя мать не догадалась о том, что он должен был сказать мне. В то же время он представил мне своего брата, который совсем грубо объявил мне это ужасное известие. Не могу выразить тебе, дитя мое, какое действие произвело на меня это ужасное известие. Не дай тебе бог испытать когда-либо в жизни то, что чувствовал я в продолжение трех дней, пока находился в этой страшной неизвестности. В надежде, что, может быть, ты только ранен и что всех раненых офицеров отправляют в Москву, я не мог ничего другого сделать, как поспешить воспользоваться любезным предложением графа Аракчеева послать тебе письмо в Москву. Так как все наши уже оставили Москву и так как я даже не знал, кто из всех моих знакомых находится в Москве, я решил написать московскому гражданскому губернатору Обрескову и послать ему последнюю тысячу рублей, которая была у меня, и просить его передать ее тебе, принять тебя под свою защиту и позаботиться о тебе как можно лучше. И вдруг 7 числа сего месяца граф Аракчеев пишет мне записку <...>, в которой удостоверяет меня не только о том, что ты жив, но что ты не был даже и ранен. Посуди, дитя мое, с какой радостью читал я эту записку. Вот тогда я пошел к твоей матери, чтобы ее успокоить, потому что она очень и очень страдала, не имея от тебя никаких известий после знаменитого сражения 26 числа прошлого месяца, которое, по уверению всех, было самое кровопролитное из когда-либо бывших. <...>

 

М. Б. Барклай-де-Толли - жене.

11 сентября. Красная Пахра

Только что я узнал, что будет надежная оказия в Петербург (ибо я никогда не узнаю об отправке курьера, да и не связываюсь с жалкими людьми, в руках которых находится теперь управление армиями), и я пользуюсь ею, чтобы сообщить тебе, что у меня нового.

Я с нетерпением ожидаю разрешения отсюда уехать(9). Наши дела приняли здесь в настоящее время такой оборот, что мы можем надеяться счастливо и с почетом окончить войну, но действовать следует совершенно иначе и с большей активностью. Меня нельзя упрекнуть в безучастности, потому что я всегда откровенно высказывал свое мнение, но меня явно избегают и многое скрывают от меня. Чем бы дело ни кончилось, я всегда буду убежден, что я делал все необходимое для сохранения государства, и если у его величества еще есть армия, способная угрожать врагу разгромом, то это моя заслуга. После многочисленных кровопролитных сражений, которыми я на каждом шагу задерживал врага и нанес ему ощутимые потери, я передал армию князю Кутузову, когда он принял командование, в таком состоянии, что она могла помериться силами со сколь угодно мощным врагом. Я ее передал ему в ту минуту, когда я был исполнен самой твердой решимости ожидать на превосходной позиции атаку врага, и я был уверен, что отобью ее. Я не знаю, почему мы отступили с этой позиции и таскаемся, как дети Израиля в пустыне(10). Если в Бородинском сражении армия не была полностью и окончательно разбита - это моя заслуга, и убеждение в этом будет служить мне утешением до последней минуты жизни.

Все, что я тебе здесь написал,- тайна, которую я прошу тебя крепко хранить. Единственная милость, которую я добиваюсь, заключается в том, чтобы меня отсюда отпустили, а уж в какой форме это будет сделано - мне совершенно безразлично(11).

 

Ф. В. Ростопчин -- П. А. Толстому.

13 сентября. Пахра, 35 верст от Москвы

Сколь ни тяжело мне писать к вам, почтенный граф, но я хочу известить вас о предании Москвы и о бедственном положении армии нашей. Князь Кутузов обещал мне в десяти письмах, что он Москву защищать будет и что с судьбою сего города сопряжена судьба и России, [и] дал 26-го при Бородине баталию. Бонапарт атаковал всю нашу позицию с 5 часов утра до 7 часов вечера и был отбит так, что обозы отправились назад. Мы потеряли убитыми и ранеными 17 генералов, до 20 тысяч рядовых и на другой день 10 тысяч мародеров. Неприятелю этот день стоит близ 30 тысяч убитых и раненых, 29 генералов, по их письмам, mis hors de comptant(12). Мы у них взяли 10 пушек, они у нас - 18. С сим известием отправлен курьер в Петербург с места сражения, и Кутузов - фельдмаршал. Мы остались на месте, но ночью пошли назад. Бенигсен искал новых позиций и привел армию на Поклонную гору. Тут я виделся с Кутузовым, который повторил мне, что он дает баталию. Я возвратился в город и занимался ранеными, коих число в беспорядке пришедших было до 28 000 человек и при них - несколько тысяч здоровых. Это шло разбивать кабаки (в них вина уже не было) и красть по домам. В 8 часов вечера я получил от Кутузова письмо следующего содержания:

Пожар Москвы"Получа достоверное известие, что неприятель отрядил два корпуса по 20 тысяч на Боровскую и Звенигородскую дорогу, и находя позицию мою недовольно выгодною, с крайним прискорбием решился оставить Москву. Прошу вас прислать мне скорее проводников - вести войска чрез Калужскую и Драгомиловскую заставы во Владимирскую и Коломенскую" (13).

Тут мне оставалось вот еще что сделать. Важное, нужное и драгоценное все уже отправлено было, но должно было потопить оставшийся порох 6 000 пуд, выпустить в магазине 730 000 ведер вина, отправить пожарные, полицейские и прочие команды, гарнизонный полк и еще два, пришедшие к 6 часам утра. Все сие сделано было. Войска наши вышли в беспорядке, и если бы злодей послал три полка кавалерии, то бы вся артиллерия ему досталась. Мюрат шел по Арбату, и мужик, выстрелив по нем из окна, ранил [какого-то] полковника. Ввечеру загорелись лавки и лабазы близ Кремля. На другой день во многих местах загорелся город и при сильном ветре, продолжаясь три дня, огонь истребил 5/6 частей города. Церкви разграблены, и в соборе стоит эскадрон кавалерии. Что Кутузов не хотел защищать Москвы, сему доказательство то, что 29-го послано повеление отправить провиант во Владимир, а Бонапарт накануне своего входа отдал [распоряжение] в приказе, какому полку быть на карауле. Теперь, пройдя четыре дороги поперек, мы стали на старой Кулужской в 35 верстах(14), ничего не делаем, не знаем, что и неприятель делает, а одна лишь партия в 1200 человек на Можайской дороге взяла в 36 часов 1300 человек пленными, курьера и два транспорта из Смоленска. В письмах из армии неприятельской, захваченных с курьером, все говорят, что грабежу не было, что все вывезено, вина нет и провианта лишь на 8 дней. Кутузова никто не видит. Кайсаров за него подписывает, а Кудашев всем распоряжает. Бенигсен надеется быть главнокомандующим. Барклай советовал оставить Москву, чтобы спасти армию, полагая, что сим загладит потерю Смоленска. Армия в летних панталонах, измучена, без духа и вся в грабеже. В глазах генералов жгут и разбивают [дома] офицеры с солдатами. Вчера два преображенца грабили церковь. По 5 000 человек в день расстреливать невозможно. Регулярного войска из Калуги и от Лобанова прибыло до 27 000 человек. Мы стоим, что будет - никто не знает. Настоящее бедственно, но будущее ужасно, хотя неприятель и должен здесь погибнуть и не выйти из России.

Вам преданный граф Ф. Ростопчин.

 

Н. М. Лонгинов - С. Р. Воронцову.

13 сентября. С.-Петербург

<...> Письмо сие назначая для вас единственно или для немногих, коим, ваше сиятельство, сообщить заблагорассудите, я почитаю за лучшее писать оное по-русски, дабы любопытное око иностранцев не могло проникнуть содержание оного. Коль скоро правительство составлено из частей, несогласных между собою, нельзя ожидать, чтобы оное могло поддерживать себя иначе как интригами, а сии, распространяясь повсюду, наполняют все места, зависящие от оного. Таким образом, стоит только упомянуть имена министров наших, чтобы все понять и всех [о] ценить как должно.

Граф Румянцев (15) один, можно сказать, наибольшее имел влияние на все меры правительства, если не куплен Франциею, то из единственной в своем роде глупости и неспособности. [Он] всегда так действовал, как бы на жалованьи у Бонапарте, до того, что если бывали когда минуты доброго расположения государя к доброму делу, то оное не иначе исполнялось как мимо его. При всем том он вообразил и заставил многих о себе думать, что он - Макиавель, хотя голова его нимало не похожа на сего умного софиста в политике. <...>

Козодавлев, министр внутренних дел, есть его креатура, подлейший из подлецов, знающий порядок и течение обыкновенных дел и ничего никогда не значивший. <...> Много препятствовал сближению России с Англиею и постоянно показывал себя врагом последней. Сей глупый, впрочем, педант никакого никогда влияния [и] даже понятия о политической системе нашей, если то можно назвать системою, не имел. <...>

Барклай, выведенный из ничтожества Аракчеевым, который думал им управлять, как секретарем, когда вся армия возненавидела его самого, показал, однако же, характер, коего. А. не ожидал, и с самого начала взял всю власть и могущество, которые А. думал себе одному навсегда присвоить, но ошибся, присвоив их месту, а не себе, и Барклай ни на шаг не упустил ему, когда вступил в министерство. Я почитаю, сколько могу судить, что Барклай есть честный тяжелый немец с характером и познаниями, кои, однако ж, недостаточны для министра. Притом, не имея ни связей, ни могущих друзей, он один стоял против всех бурь, пока, наконец, Ольденбургская фамилия(16) и Сперанский, как утверждают, приняли его в покровительство. <...>

Б[алашов], полиции министр, другого ремесла ввек не имел как шпионство, быв долго в Москве и здесь полицмейстером. Подлой должности и поручить нельзя как душе подлой, которой никто не мог себя вверить или вступить с ним в связь. Он много делал зла, добра - немногим, а в политике ничего не смыслит. <...>

Дмитриев, пиита, человек прямой и честный, немного мартинист(17), шел своею дорогою, не входя в большие связи, кроме с старинным приятелем Балашовым и с Разумовским, с прочими он мало знался и делал одни свои дела.

Министерство, так составленное, не могло почти действовать. Для него надобна была душа. Нашлась она в Сперанском, к несчастью России(18). <...>

Описав, таким образом, корень всего зла, можно удобнее приступить к отраслям, кои не меньше имели влияния на нашу армию. Некто Фуль, который принят из Пруссии в нашу службу генерал-майором, был творцом нашего плана войны. Человек сей имеет большие математические сведения, но есть не иное как немецкий педант и совершенно имеет вид пошлого дурака. Он самый начертал план Иенской баталии(19) и разрушения Пруссии. <...> Многие не без причины почитают его шпионом и изменником. Кто и как его сюда выписал - неизвестно, только он после Тильзита здесь очутился. О плане его и говорить нет нужды - он был слишком виден по всем происшествиям войны. Барклай, исполнитель оного, немец в душе, привлекший ненависть всех русских генералов, у коих он был недавно в команде, соединяющий гордость с грубостью, положил за правило никого не видеть и не допускать [к себе]. <...> Солдаты главнокомандующего не видели и не знали, кроме [как] в деле против неприятеля, где он всегда оказывал много храбрости и присутствия духа. Но все, что касалось до распоряжений прежде и после дела при беспрерывном отступлении после успехов, казалось непонятным, а о движениях неприятеля не иначе узнавали, как когда оные были уже произведены в действо, тогда как наши казались ему известными. До Смоленска винить Барклая нельзя (он исполнял предписанный план), но после Смоленска, когда предписано [было] ему действовать наступательно и он имел к тому способы, одержав значущий успех, отразив неприятеля, оправдать его трудно, тем более что большая часть генералов доказали ему возможность удержать позицию, которая одна могла закрыть Москву. Многие поставляют его на одной доске с Сперанским, но несправедливо, кажется. <...>

Князь Багратион, хотя и неуч, но опытный воин и всеми любим в армии, повиновался, но весьма неохотно Барклаю, который его моложе, хотя и министр. Впрочем, он долг свой исполнил и соединился с ним, несмотря на все препятствия и трудности. После Смоленска он писал государю, что он готов повиноваться даже и Барклаю, но что сей командовать не способен, и все солдаты ропщут. Изнурили их напрасно, половину растеряли для того, чтобы Москву и знатную часть России разорить, тогда как свежими еще войсками в начале можно было неприятеля остановить. Государь сам был свидетелем, когда в бытность его в Видзах корпус гр. Шувалова (ныне графа Остермана-Толстого) почти громко закричал "измена!" По рапорту о сем графа Шувалова, его сменили, а план по-старому продолжали исполнять, пока нашли, что не по нашему, а по своему плану неприятель действует. В Дриссе узнали, что неприятель устремился на Смоленск, в военном совете положено туда [же] идти. Государь потерял голову и узнал, что война не есть его ремесло, но все не переставал во все входить и всему мешать. Граф Аракчеев уговорил его ехать в Багратионову армию с собою. Лишь коляски тронулись с места, он велел ехать в Смоленск, а не в Витебск и объявил ему, что ему должно ехать в Смоленск и Москву учредить новые силы, а что в армии присутствие его не только вредно, но даже опасно(20). Говорят, что Аракчеев взялся быть исполнителем общего желания всех генералов.<...> Ненависть в войске до того возросла, что если бы государь не уехал, неизвестно, чем все сие кончилось бы.

Вся публика кричала Кутузова послать. Кутузов был здесь и трактован как всякий офицер, несмотря на прошлую кампанию(21) и на мир с турками, о коих даже и слова не сказано ему по приезде государя, пока, наконец, он сам не стал требовать объяснения, дурно, хорошо ли он сделал, и что он желает знать мнение государя. Тут и сторговались с ним выбрать княжеский титул или жене портрет! Наконец, когда дело зашло и за Смоленск - нечего делать, надобно послать Кутузова поправить то, что уже близко к разрушению. Увы! Москва не спасена, несмотря на 26 августа, стоившее нам до 30 000 героев! <...> Бог знает, что вперед случится. <...>

Ваше сиятельство еще до получения сего узнаете о вступлении французов в Москву. Сие случилось вследствие военного совета, который был созван и в коем Бениксен и Коновницын, генерал-лейтенант, предлагали защищать Москву, прочие все были [за то, чтобы] оставить оную(22), в том числе и князь Кутузов, несмотря на то, что при отъезде отсюда и по прибытии в армию он объявил, что неприятель не иначе вступит в сию древнюю столицу как по его мертвому трупу. Видно, были важные причины, кои заставили отступить и не произвести в действо первоначального плана защищать ее, как Сарагоссу(23). Если то справедливо, что сначала Кутузов отступил 15 верст по Рязанской и Тульской дороге, а теперь опять левым крылом занял Можайск(24), то может статься, что неприятель обойден и должен выйти [из Москвы], чтобы открыть себе путь, ибо Нижегородская, Ярославская, Костромская, Владимирская и другие милиции могут ему попрепятствовать идти далее со всеми силами, особливо имея в тылу целую армию, недавно сражавшуюся с успехом под Можайском и усиленную корпусом вновь формированных войск под командою князя Лобанова и милициями. С другой стороны, корпус отдельный бар. Винценгерода находится около Клина до 28 000 человек, прикрывая Ярославскую и Тверскую дороги и посылая отряды на Волоколамск. Многие письма, кои я сам видел, полагают, что дела наши чрез отдачу Москвы много выиграли, но кроме того, что почти невозможно преградить совершенно путь армии до 200 000 простирающейся, зло (морально судя) потери столицы есть пятно для чести народной и может произвести в народе печальные следствия, если дух начнет упадать и жар простынет. Чтобы предупредить сии пагубные последствия, надобно немедленно действовать наступательно. Надеюсь, что князь Кутузов сего не упустит, но с 4-го числа известий от него нет.

Вооруженный московский народ, который графом Ростопчиным удивительно был електризован под именем клича, вышел с ним в числе 63 000 человек и соединился с армиею, унеся с собою запасов сколько возможно. Прочие все [запасы] истреблены или вывезены заблаговременно так [же], как и наши раненые и больные, которых было до 11 000 человек. Все войска, регулярные и нерегулярные, кои должны быть ныне с Кутузовым, полагают в 225000 человек(25). Тормасов и Чичагов получили повеления действовать немедленно на Смоленск.

Все сие, если не замешкается, будет иметь важные следствия, но если станут долго откладывать, [то это] может быть только для будущего полезно, так [же], как и шведская высадка и занятие Мадрита Веллингтоном(26). Нам же теперь настает нужда в действиях немедленных, каковых спасение России и Европы требует. <...>

Если бы с [самого] начала дали команду Кутузову или посоветовались с ним, [то] и Москва была бы цела, и дела шли бы иначе, но предубеждения противу него с австрийской кампании(27), где он, впрочем, нимало не виновен, доселе остались непреклонными. Даже когда Отечество стало на краю гибели, государь даже и не начинал говорить с ним про войну. Кутузов [сам] почел обязанностию говорить о том и доказал, что план [Фуля] был самый необдуманный и войска были расположены не по военным правилам, а более похоже на кордон противу чумы. Хотя и поздно принялись за него, но, по крайней мере, надежда остается, что Отечество не погибнет и что почтенный сей старик и военными способностями, и опытностию, и именем своим может спасти и поправить дела. Что до Москвы, знающие положение мест и войск доказали, что, отдавши Смоленск, ее удерживать было бы безрассудно. С часу на час ожидаем теперь о случившемся в армии с 4-го числа известий. Они должны быть важны и решительны. Одно к утешению нам остается, что государь и не думает о мире и решился никаких предложений не принимать, хотя бы дело дошло до Казани и Архангельска. Вчера императрица, говоря о слухах, рассеваемых злонамеренными людьми насчет мира, именно мне поручила, если о том будет речь при мне, противуречить и позволила даже на нее ссылаться. Не меньше тому доказательством и то служит, что, с получением вестей о занятии Москвы, укладка архивов и пр. продолжается во всех департаментах правительства и других казенных местах. Кажется, сие совершается напрасно, ибо нельзя думать, чтобы неприятель решился сюда идти, разве несчастие довело бы нас потерять всю армию без остатка, чего при помощи бога случиться не должно и не может. <...>

Р. S. Я забыл упомянуть, что генерал Бениксен находился в армии во все время при государе или, что называлось, при особе Его Величества. Сие новое звание сделано для него, Аракчеева, Армфельта, Чичагова, в которое и Зубов попал в Вильне уже. Это был род военного совета, которого не слушались и спрашивали только в крайности и без намерения следовать мнению его. Бениксен играл ролю, которая, я думаю, удивляла его и совсем не была приятною. Вообще, странно советоваться в исполнении плана с теми людьми, кои в составлении оного не участвовали. По отъезде государя из армии поведено Барклаю и Багратиону во всем советоваться с Бениксеном и действовать с его согласия, но не по его приказаниям, то есть он был род дядьки без всякой власти. Бениксен, несмотря на болезнь свою, выполнил сие желание, остался в армии, хотя ни тот, ни другой из главнокомандующих его не спрашивали. После смоленских несчастий государь предлагал ему главное начальство, от чего он отказался по двум причинам, кои делают ему честь. Первое, что он не в силах ни физически, ни морально принять на себя толь великое бремя, зная, что есть человек способнее его, второе, что для русских войск надобно русского начальника, особливо в такое время, когда нужно их одушевить и ободрить. Кутузов, по мнению его, соединял все таковые качества с известными ему способностями, почему [Беннигсен] и объявил, что он охотно под ним служить будет. Пока сие происходило, роптание в войсках до того усилилось, что он почел нужным и благопристойным удалиться в Вязьму, а при отступлении из Дорогобужа войска почти взбунтовались и громогласно требовали Бениксена. Сие побудило его оставить в Вязьме экипажи и поскорее далее удалиться.

Князь Кутузов нашел его близ Торжка, и таким образом оба сии генералы и старинные друзья возвратились в армию и нашли ее уже в Гжати. Бениксен теперь есть первый по главнокомандующем и генерал-квартермистр всех действующих армий. Здесь немцы кричали за Палена, но к чести Бениксена он был пружиною, что русским русского дали начальника, хотя сам - немец. Теперь немцы опять вопят Палена с тех пор, как Москва потеряна. <...>

Что я не ошибся, полагая потерю нашу в вечных отступлениях, видно будет из того, что Барклаева армия состояла из 135000 человек и Багратионова из 65 000(28), а в Дорогобуже сочлось обеих вместе 84 000. Где прочие девались? Без сомнения, ни убиты, ни все в плен взяты, а растеряны по дороге больными, ранеными, усталыми, кои к ним не возвратились. Неприятель столько же терял, но все к нему возвращались, так как он шел вперед, а мы отступали. Не лучше ли было пожертвовать половиною сей потерянной армии в деле, когда оная была полна и дышала мщением и жаром сразиться с неприятелем? Если бы корпус Милорадовича, вновь формированный, и московская милиция не подошли к Можайску, то не было [бы] с чем сражение дать неприятелю, который имел 160000, по крайней мере(29), и весьма вероятно, что вся армия наша была бы истреблена, не видав даже Москвы. Вот в каком положении были дела. Слава богу, что надежда не потеряна к поправлению. Кутузов, Строгонов, сам Бениксен, хотя и был противного мнения, пишут, что отдачею Москвы ничего не потеряно, напротив, Строгонов говорит, что неприятель от сего обмана должен понести такую потерю, какой он не воображает. Дай бог! Отперли вороты - коли удастся запереть, сомнения нет, что ему худо будет. Но я не вещественного, а морального зла боюсь, как выше упомянул. <...>

Я мог во многом ошибиться, но описал все, что знаю.

 

М. И. Кутузов - дочери.

15 сентября. В 35 верстах от Москвы

Мой друг Парашинька, я вас никогда не забывал и недавно к вам отправил куриера. Теперь и впредь, надеюсь, в Данкове безопасно. А ежели бы [французы] приближились, на что еще никаких видимостей нет, тогда можно вить далее уехать.

Я баталию выиграл прежде Москвы, но надобно сберегать армию, и она целехонька. Скоро все наши армии, то есть Тормасов, Чичагов, Витхенштейн и еще другие, станут действовать к одной цели, и Наполеон долго в Москве не пробудет. Боже вас всех благослови.

Верный друг Михаила Г [оленищев} -Ку [тузов].

 

М. В. Акнов - И. Я. Неелову.

15 сентября. [Тверь]

Милостивый государь Иван Яковлевич!

Новостей никаких, как тол[ь]ко вчерась говорили, что наш город Тверь от нашествия неприятельского обезопасен. <...> Дай-то господи, чтоб возымет таковую божескую милость.

Вчерась конвойный, который из-под Москвы привел новых пленных, 3 офицеров и 87 рядовых, говорил, что неприятелем сожжено уже пол-Москвы ви[н]ой(30) его напряжения к разорению России. На ночь выезжают французы из Москвы, а на день въезжают. <...>

 

Е. Н. Давыдова - А. Н. Самойлову.

17 сентября. М. Каменка

Сейчас мой казначей возвратился из Кременчуга. Читал копию с письма, присланного(31) <...> из Москвы в Кременчуг к Пономареву, что французы с 26-го числа августа по 1-е сентября ежедневно продолжали(32) сражение, и французы уже отретировались от Можайска. Не пошлешь ли ты, мой друг, к Пономареву, чтобы узнать пообстоятельнее. <...>

 

М. А. Волкова - В. И. Ланской.

17 сентября. [Тамбов]

Что сказать тебе, с чего начать? Надо придумать новые выражения, чтобы изобразить, что мы выстрадали в последние две недели. Мне известны твои чувства, твой образ мыслей; я убеждена, что судьба Москвы произвела на тебя глубокое впечатление, но не могут твои чувства равняться с чувствами лиц, живших в нашем родном городе в последнее время перед его падением, видевших его постепенное разрушение, и наконец, гибель от адского могущества чудовищ, наполняющих наше несчастное отечество. Как я ни ободряла себя, как ни старалась сохранить твердость посреди несчастий, ища прибежища в боге, но горе взяло верх: узнав о судьбе Москвы, я пролежала три дня в постели, не будучи в состоянии ни о чем думать и ничем заниматься. Окружающие не могли поддержать меня, как я предвидела - удар на всех одинаково подействовал, на лица всех сословий, всех возрастов, всевозможных губерний, произвел ужасное впечатление. Известие о битве под Можайском окончательно сразило нас, и с этих пор ни одна радостная весть не оживляла нас. До сих пор нам еще неизвестны все жертвы 26-го августа. Нам назвали Валуева, Корсакова-старшего(33) и Кутайсова. Пока не предвижу возможности получать здесь новости и прошу тебя, если получишь мое письмо, сообщи мне как можно более сведений об убитых и раненых. Сообщения с Москвой прерваны, не знаем, откуда получать известия, к кому обратиться. События так быстро сменяются, мы даже не знаем, что сталось с лицами, которых мы оставили в Москве. Надо полагать, что вам известно более, чем нам, вы должны знать хотя [бы] число убитых. В положении, в котором мы находимся, смерть не есть большое зло, и если не должно желать ее ни себе, ни другим, [то], по крайней мере, не следует слишком сожалеть о тех, кого бог к себе призывает: они умирают, исполняя самый священный долг, защищая свое отечество и правое дело, чем заслуживают благословение божие. Я стараюсь проникнуться этим чувством, а равно и внушить его моим бедным кузинам Валуевым.

Тамбов битком набит. Каждый день прибывают новые лица. Несмотря на это, жизнь здесь очень дешева. Если не случится непредвиденных событий и обстоятельства нам позволят сидеть спокойно, мы проведем зиму в теплом и чистом домике. В прежнее время мы бы нашли его очень жалким, а теперь довольствуемся им. Кроме нашего семейства, здесь находятся Разумовские, Щукины, кн. Меншикова и Каверины. Есть много других москвичей, которых мало или почти вовсе не знаем. Все такие грустные и убитые, что я стараюсь ни с кем не видаться - с меня достаточно и своего горя.

Меня тревожит участь прислуги, оставшейся в доме нашем в Москве, дабы сберечь хотя [бы] что-нибудь из вещей, которых там тысяч на тридцать. Никто из нас не заботится о денежных потерях, как бы велики они ни были, но мы не будем покойны, пока не узнаем, что люди наши как в Москве, так и в Высоком остались целы и невредимы. Когда я думаю серьезно о бедствиях, причиненных нам этой несчастной французской нацией, я вижу во всем божью справедливость. Французам обязаны мы развратом. Подражая им, мы приняли их пороки, заблуждения, в скверных книгах их мы почерпнули все дурное. Они отвергли веру в бога, не признают власти, и мы, рабски подражая им, приняли их ужасные правила, чванясь нашим сходством с ними, а они и себя, и всех своих последователей влекут в бездну. Не справедливо ли, что где нашли мы соблазн, там претерпим и наказание? Одно пугает меня - это то, что несчастья не служат нам уроком. Несмотря на все, что делает господь, чтобы обратить нас к себе, мы противимся и пребываем в ожесточении сердечном.

 

Александр I - вел. кн. Екатерине Павловне.

18 сентября. С.-Петербург

Вот вам, дорогой друг, мой обстоятельный ответ, который я должен вам дать.

Нечего удивляться, когда на человека, постигнутого несчастьем, нападают и терзают его. Я никогда не обманывал себя на этот счет и знал, что со мною поступят так же, чуть судьба перестанет мне благоприятствовать. Мне суждено, быть может, лишиться даже друзей, на которых больше всего я рассчитывал. Все это, к несчастью, в порядке вещей в здешнем мире!

Мне всегда претило, а особенно при несчастье, утомлять кого бы то ни было подробностями о себе самом, но по моей к вам искренней привязанности, я делаю над собой усилие и изложу вам дела в том виде, как они мне представляются.

Что лучше, чем руководствоваться своими убеждениями? Именно они заставили меня назначить Барклая главнокомандующим 1-ой армией за его заслуги в прошлых войнах против французов и шведов. Именно они говорят мне, что он превосходит Багратиона в знаниях. Грубые ошибки, сделанные сим последним в этой кампании и бывшие отчасти причиной наших неудач, только подкрепили меня в этом убеждении, при котором меньше, чем когда-либо, я мог считать его способным быть во главе обеих армий, соединившихся под Смоленском. Хотя я не вынес большого удовлетворения и от того немногого, что выказал в мое присутствие Барклай, но все же считаю его менее несведующим в стратегии, чем Багратион, который ничего в ней не смыслит. <...>

В Петербурге я нашел всех за назначение главнокомандующим старика Кутузова - к этому взывали все. Так как я знаю Кутузова, то я противился сначала его назначению, но когда Ростопчин в своем письме ко мне от 5 августа известил меня, что и в Москве все за Кутузова, не считая ни Барклая, ни Багратиона годными для главного начальства, и когда Барклай, как нарочно, делал глупость за глупостью под Смоленском(34), мне не оставалось ничего иного, как уступить общему желанию - и я назначил Кутузова. И в настоящую еще минуту я думаю, что при обстоятельствах, в которых мы находились, мне нельзя было не выбрать из трех генералов, одинаково мало подходящих в главнокомандующие, того, за которого были все. <...>

После того, что я пожертвовал для пользы моим самолюбием, оставив армию, где полагали, что я приношу вред, снимая с генералов всякую ответственность, что я не внушаю войскам никакого доверия и поставленными мне в вину поражениями делаю их еще более прискорбными, чем те, которые приписали бы генералам,- судите сами, мой добрый друг, как мне должно быть мучительно слышать, что моя честь подвергается нападкам. Ведь я поступил, как того желали, покидая армию, тогда как сам только того и хотел, чтобы с армией оставаться. До назначения Кутузова я твердо решился вернуться к ней, а отказался от этого намерения лишь после этого назначения, отчасти по воспоминанию, что произошло при Аустерлице из-за лживого характера Кутузова, отчасти следуя вашим собственным советам и советам многих других, одного с вами мнения. <...>

Я вернулся в Петербург с 21-го на 22-е [августа] (35). Предположив, что я выехал бы на другой же день, я прибыл бы в Москву только 26-го, в день битвы, а следовательно, я не имел бы даже возможности предотвратить гибельное отступление, сделанное в ночь после сражения и погубившее все. Судите, чем бы я был тогда в Москве? Не сделали ли бы меня одного ответственным за все события, происшедшие от этого отступления, раз я был так близко (и это было бы справедливо). А между тем мог ли я помешать случившемуся, когда пренебрегли воспользоваться победой и потеряли благоприятную минуту? Я, значит, приехал бы для того только, чтобы на меня легла тяжесть позора, до которого довели другие?

Напротив, мое намерение было воспользоваться первой минутой настоящего преимущества нашей армии над неприятелем, которое вынудило бы его отступить, чтоб действительно приехать в Москву. Даже после известия о битве 26-го числа я выехал бы тотчас, не сообщи мне Кутузов в том же рапорте, что он решил отступить на 6 верст, чтобы набраться сил. Эти роковые б верст, отравившие мне радость победы, вынудили меня подождать следующего рапорта. Из него я увидел ясно только одни бедствия. <...>

Что касается меня, дорогой друг, то я могу ручаться единственно за то, что мое сердце, все мои намерения и мое рвение будут направлены на то, что, по моему глубокому убеждению, может служить на благо и на пользу отечества. Относительно таланта, может, его у меня недостаточно, но ведь таланты - дар природы, и никто никогда сам их себе не добудет. Справедливости ради следует признать, что нет ничего удивительного в моих неудачах, когда у меня нет хороших помощников, когда я терплю недостаток в механизмах, чтобы управлять такой громадной машиной и в такое кризисное время против адского врага, величайшего злодея, но и высокоталантливого, который опирается на соединенные силы всей Европы и множество даровитых людей, появившихся за двадцать лет войны и революции. Вспомните, как часто в наших с вами беседах мы предвидели эти неудачи, допускали даже возможность потери обеих столиц, и что единственным средством против бедствий этого жестокого времени мы признали только твердость. Я далек от того, чтоб упасть духом под гнетом сыплющихся на меня ударов. Напротив, более, чем когда-либо, я полон решимости упорствовать в борьбе, и к этой цели направлены все мои заботы.

Признаюсь вам откровенно, что мне гораздо менее чувствительно, когда меня не понимает общество, то есть множество людей, мало меня знающих или даже вовсе незнающих, нежели когда это непонимание я вижу в тех немногих лицах, которым я посвятил все мои привязанности и которые, как я надеялся, всецело знают меня. Но клянусь вам пред богом, если подобное горе добавится ко всему, что я теперь переношу, я не стану обвинять этих людей, а отнесу это к обычной участи людей несчастных, которых все покидают.

Простите, добрый мой друг, что так долго испытывал ваше терпение как длиной этой письма, так и длительностью его составления, ведь я мог лишь ненадолго отрываться от моих ежедневных занятий. <...>

 

И. А. Поздеев - С. С. Ланскому.

19 сентября. Вологда

Письма ваши я все исправно получил, за которые покорно благодарю. И если будете писать ко мне, то уже прошу писать в Вологду, ибо мы сюда приехали по взятии Москвы, о которой последнее известие имеем от 5-го сентября, что она горит, зажжена с Рогожской [слободы] и продолжает гореть. <...> Сюда все едут из Ярославля, Рыбной, Углича и прочих. Ризницу от Троицы сюда привезли, московская сюда же едет. <...>

Дорога от Москвы в Петербург открыта - вы на таком же призе, как Москва. Войск от Москвы до Петербурга нет, кроме мужиков с рогатинами, как против медведей, кои суть жертвы, да и те отягощены набором рекрут и налогами до крайности. Одни дворяне и их приказчики побуждают к повиновению к государю, дабы подати, подводы и прочие налоги давать. А дворяне к мужикам остужены рассеяньем слухов от времен Пугачева о вольности, и все это поддерживалось головами французскими и из русских, а ныне и паче французами, знающими ясно, что одна связь содержала, укрепляла и распространяла Россию, и именно связь государя с дворянами, поддерживающими его власть над крестьянами, кои теперь крайне отягощены набором рекрут, милицией и так называемым ныне ополчением, и особливо с Московской губернии, которая уже не наша. И слышу, пишут теперь из подмосковной дворовые, что уже мужики выгнали дворовых всех в одних рубашках вон теперь, а ныне уже зима, куда идти без хлеба и одежды? В леса? Замерзнуть и погибнуть с голоду. Вот состояние России! А сердце государства - Москва взята, сожжена! Войска мало, предводители пятятся назад, научились на разводах только, а далее не смыслят, войска потеряли прежний дух, а французы распространяются всюду и проповедуют о вольности крестьян - то и ожидай всеобщего [возмущения]. При этом частом и строгом рекрутстве и наборах ожидай всеобщего бунта против государя, и дворян, и приказчиков, кои власть государя подкрепляют.

Теперь множество и наехало, и едет в Вологду, которая им кажется далее от французов. А принц(36) в Ярославле и своих подчиненных городах отдал повеление: коли французы будут приближаться, то все зажигать. (То теперь случай ворам и желающим все замешать, обокрасть.) А селения и города зажигать - после от стужи помирать!

О сем, что я пишу, прошу не говорить обо мне, ибо теперь надобно молчать и ожидать, как придет всеобщее резанье. Вот что произвели молодые головы, когда бог не положит конца!

 

Д. С. Дохтуров - жене.

20 сентября. [Тарутинский лагерь]

Письмо твое, друг мой, чрез Молчанова я на сих днях получил. Благодарю бога, что ты здорова. Охотно бы я желал что-нибудь сделать для Молчанова сходно с его желанием, но он остался у Коновницына, которому он несколько родня. Мы почти все стоим на одном месте и часто имеем маленькие авангардные дела, все почти в нашу пользу. И так как дирекцию мы взяли по Калужской дороге, то я нахожу, что тебе нет ни малейшей опасности остаться в Рязани, по той причине, что неприятель должен сообразоваться с нашими движениями и оставить как Тульскую, так и Рязанскую дорогу. Оставайся, душа моя, покойно в Рязани и не слушай пустых вестей, кои только напрасно вас беспокоят. <...> Бедный Багратион! (37) Как я о нем сожалею от всего сердца. Это почти можно было представить: малейшая рана должна [была] быть для него смертельна - у него вся кровь была испорчена. Мне его чрезвычайно жаль как своего хорошего приятеля и больше еще как хорошего генерала. Дай ему бог царство небесное!

 

А. А. Закревский - М. С. Воронцову.

20 сентября. Село Рожественно

Известие, полученное здесь о кончине князя Петра Ивановича(38), нас поразило. Жаль его и очень жаль, но помочь нечем. Уведомьте, пожалуйста, каково ваше здоровье, и где вы теперь находитесь, и куда предполагаете ехать до получения совершенного выздоровления от ран? Беспорядки и беспечность князя Кутузова и Бениксена всех с ума сводят и приводят, как нарочно, армии наши к совершенному истреблению: таскают ежеминутно без пути и без пользы, войска изнуряют вовсе в теперешнюю дождливую погоду, для чего, сами не знают и не имеют никакого плана(39).

Сверх сих двух полководцев распоряжают многие, а наиболее из достойнейших Кайсаров, князь Кудашев и тому подобные, которых есть достаточное количество. Научите меня, как на сие смотреть холоднокровно и без злости тогда, когда по их милости погибает отечество и войска, которые в теперешнее время надо очень беречь. Даже Барклая вывели из терпения беспорядками, который просится до излечения болезни оставить здешнюю армию. Я же в то [же] время постараюсь ехать с ним и потом пойду в Петербург. Признаться вам должен, что по милости вышних начальников мундир наш носить не хочется.

Армии наши, 1-я и 2-я, соединены в одну. Сен-При письмо попалось как-то французам, которое он писал к брату, и они его напечатали в газетах, в коем были рассуждения и попреки обеим армиям.

О бывшем деле 26-го числа напечатана чепуха, между прочим написано, что Платов преследовал неприятеля на другой день 11 верст. Как можно писать Кутузову такие вздоры государю? (40) За что произвели его в фельдмаршалы?

 

С. Н. Марин - М. С. Воронцову.

20 сентября. [Тарутинский лагерь]

Хороши ребята - уехали и как в воду упали, ни от кого ни строчки. А мне так скучно, что я на стены лезу. Мне же сказали, что князь наш(41) скончался. Я не хочу сему верить, хотя многие меня в этом уверяют. Потеря сия слишком велика. Не нужно, любезный Воронцов, долго обдумывать, чтобы видеть, сколько отечество наше в нем потеряло. Зигрот скажет тебе, что у нас делается, я же ничего не пишу, потому что боюсь попасться, как наш любезный Сен-Приест: письмо, писанное им к брату, французы перехватили и напечатали. Я тебе его посылаю с тем, однако ж, чтоб мне его возвратить. Пожалуйста, Мишель, пришли мне рубашек и платков - меня обворовали, и я теперь без одежды. Армия наша соединена с первой, и я уже не генерал, а нахожусь при Ермолове. Покуда ничего не делаю - болен, а что буду делать, того по чести не знаю. Мы стоим теперь на Кулужской дороге в 63 верстах от Москвы. Партии(42) наши в несколько дней взяли около трех тысяч человек в плен, сожгли пропасть их обозу и несколько со снарядами ящиков. Между пленными находятся бригадный генерал Ферьер и Потоцкий, сын Яна Потоцкого, [а] также один из Платеров. С Дону идут 20 полков казачьих и уже начинают соединяться с армиею. Неприятель терпит большой недостаток во всем, наша же армия все имеет. Михайла Богданович(43) нездоров. Приезжайте скорей, ваше сиятельство, и утешьте вашим приездом преданного вам

Марина.

 

М. В. Акнов - И. Я. Неелову.

21 сентября. [Тверь]

Милостивый государь Иван Яковлевич!

Слухи есть, что под Коломною неприятельский корпус в 30 т. ч. нашими разбит, и взято 40 пушек, и два его еще корпуса будто направляются в Калугу и Тулу(44), сам-де в Москве и с немногими силами. От В [ышнего] Волочка до Москвы с ямов выбрать повелено из ямщиков в казаки и на своих лошадях по 200 член [ов]. Приехал вчерась сенатор сюда для распоряжения по провиантской части и при нем 4-го депар [тамента] секретарь Андрей Иванович Чижов. Остановился у Гальяса(45) в каменном доме. Более новостей не слышно. <...>

 

М. С. Воронцов - А. А. Закревскому.

22 сентября. с. Андреевское

<...> Михаиле Богданович(46) дурно делает, что просится в отставку, служба его нужна, первое, для государства, второе же, и для него самого. Разные трудные обстоятельства обратили на него от многих негодование. Это пройдет, как все успокоится, и ему во многом отдадут справедливость. Выходя же в отставку, он делает то, что неприятели его желают, а прочим кажется еще больше виноватым. Поверь мне, что, наконец, меньше будут думать о Дриссе, об оставлении Смоленска и пр., нежели о том, что ему мы обязаны тем укомплектованием, коим армии наши теперь держатся, и даже что он первый и он один причиной, что последовали роду войны, который со всеми ошибками и со всеми несовершенствами в исполнении есть один, который мог нас спасти и должен, наконец, погубить неприятеля. М. Б. и во фронте и в советах может быть полезен Отечеству, и теперь такое время, что никто от своего места отходить не должен. <...>

 

А. Я. Булгаков - А. И. Тургеневу.

23 сентября.
В 10-ти верстах от Юрьева по Владимирской дороге

С чего начать, любезный Тургенев! Не стало б трех суток все тебе пересказать, что было с нами и со мною. Довольно того, что жив. Надеясь слишком на свое счастье, попался я французам в руки 2-го сентября, в самое то время, как занимали они отдаваемую им без боя Москву. На Сретенке был я взят и тут же и ускользнул от них чудом после долгого допроса. Дай бог таких времен и испытаний не видать никому. Ужасно! Несчастная Москва в награду своей ревности, щедрости и привязанности к отечеству горит, пламя видно за 130 верст. Горе тому, кто отдал ее, велик его ответ перед богом, перед отечеством и потомками. Сто тысяч солдат можно набрать, но что потеряно в Москве, того помещикам никакая сила земная возвратить не может, не говорю о пятне, о бесчестии, которое на нас падает и которое одним только совершенным разбитием, истреблением врагов загладиться может. Не оправдал Кутузов всеобщих ожиданий, но дело не потеряно, ежели..... (47) не потеряны. Ты можешь себе представить положение моего начальника(48): потеря двух домов (оба сожжены), из коих, кроме портрета Павла I и шкатулки, ни булавка не была вывезена. Ты не можешь сделать себе понятие о страшных опустошениях и насилиях, делаемых каннибалами в несчастной Москве. Как можно было это предвидеть! Но горсть бродяг неужели мнит дать нам закон? Лучше удавиться, чем пережить этот стыд. Чичагов скоро очень должен соединиться с Кутузовым. Я говорил сейчас с квартальным офицером, который бежал из Москвы в последний вторник, его рассказы ужас наводят. Вот тебе копия с известий оттуда от 18-го сего месяца(49).

 

А. А. Меншикова - мужу.

23 сентября. Тамбов

Я получила, милый друг, два твои письма под № 25 и 26. Благодарю бога, что ты здоров, но очень боюсь, не ранен ли ты был 26 числа и от меня это скрываешь. А мужика я отправляю сегодня к тебе, но сию минуту мне прислали сказать, что едет курьер, и я спешу писать, чтобы его застать. <...> Бога ради, напиши с этим курьером, если можно, письмо, а он назад сюда возвратится. Город весь наполнен приезжими по большей части из Москвы. С великим трудом нашли нанять четыре комнаты и то за 200 р. в месяц, да еще нанимаем другой двор для лошадей и живем в превеликой тесноте.

<...> Ты, милый друг, напиши тогда, когда будет можно возвратиться хотя [бы] в Рязань. Маминька третий день нездорова. Прощай, милый и любезный друг, целую тебя от всего сердца.

А. М.

Не знаю, дойдет ли это письмо, а я двоих посылала, и ни один не доехал. К тебе повели лошадь из Насурова, которую я купила и там нарочно оставила для тебя. Но поехал Петр-писарь с ней, то боюсь, что он не доедет до тебя.

 

М. В. Милонов - Н. Ф. Грамматину.

24 сентября. С.-Петербург

Я получил письмо твое сию минуту. Это еще первое по твоем отъезде. Слава богу, ты жив и здоров; в теперешних обстоятельствах чего больше? Зачем не написал ко мне прямо? Шванович не прислал ко мне письма твоего, и я разрываюсь с досады, что не знал о тебе целый месяц, писавши к тебе почти каждую почту; но письма мои, вероятно, должны быть затеряны, ибо Москва (увы!) 3 сентября(50) сдана на капитуляцию французам. Надежда на бога, на храбрость солдат, которые дерутся как львы, и на народ русский! Ежели бог не совсем еще нас оставил, может быть, эта мрачная туча пронесется мимо! Я все еще нездоров, но мне лучше. <...> Что делать, милый друг? времена скорби и страха! година испытания! Ежели ты все будешь в Костроме, может быть, я тебя увижу: отсюда все перебирается в Казань, и меня приглашают ехать водою, только какова и езда теперь! <...> Здесь все ополчается, и я сам решаюсь перепоясаться на брань за отечество! Петин убит(51). Князь Багратион умер от раны. Вообрази судьбу человека: летал с отважностью на палящие батареи и не имел решимости сделать операцию! Я взял отпуск - если можно - ехать или идти в военную службу: это необходимо для безопасности. К тому же и должно теперь вооружиться все, что может, иначе... Сегодня пронеслись слухи, что генерал Багговут разбил Мюрата, 4 тыс. положил на месте, а две взял в плен. Изверг шел истреблять Тулу и оружейный наш завод(52). Прости, мой милый друг! Может быть, мы увидимся скоро; может быть, никогда мы не увидимся.

Весь твой М. Милонов.

 

М. В. Акнов - И. Я. Неелову.

25 сентября. [Тверь]

Милостивый государь Иван Яковлевич!

Носятся слухи, что из Москвы неприятель выступил(53). Главная квартира нашего Главнокомандующего за Москвою в 30 верстах. Сказывают, что были силы в сражении, а о низовых городах ничего не слышно. Из Уфы сильное ополчение из разных иноверцев приготовлено, и донских казаков к Платову идут 20 полков. <...>

Францов во многом числе гоним пересылкой в Уфу чрез Бежецк. <...>

 

Д. П. Трощинский - М. И. Кутузову.

26 сентября. Полтава

<...> Боже мой! До какого по несчастию дожили мы времени! Кровь на сердце запекается, когда помыслю, что ни мужественное многочисленное воинство, ни вождь, состарившийся на бранях и многократно победою увенчанный, не могли заградить ворот Москвы кровожадному врагу, неслыханно счастливыми случайностями водимому и убеждающему даже и самых недоверчивых людей в том, что несбыточному верить должно... Но зачем предаваться унынию?.. Вы еще живы, дух российский еще жив и в сердцах соотечественников наших воспламенится несчастием, как бурею искра в погасающем пожаре. Сия надежда утешает меня и ободряет совещать[ся] с вами о спасении престола и Отечества. С доверенностью предложу вам мои мысли: главнейшая есть та, что сила народа нашего велика, что враг в средине нашего царства, зачем же медлить ополчить весь народ? Государь 18 июля(54) думал, что довольно части оного для отражения врага. Он пощадил общее рвение и подовольствовался частию жертвы, оным предложенной. Событие доказало истину, что не всегда милосердие венчается достойною наградою, что должно иногда с сжатым сердцем и с твердостию для искоренения зла не дорожить и тем, что нам любезно. Ежели бы земское ополчение не остановлено было в губерниях Харьковской, Курской, Орловской и Псковской, то до сих пор по примеру Малороссии было бы готово до 200 т. воинов, с помощью части регулярных войск могущих преградить или по крайней мере затруднять врагу обратный путь, по которому теперь приливается к нему беспрестанно новая всякого рода подмога. Чего медлите вы? Пригласите все сии губернии к вооружению - ревность их наградит потерянное время. Все готовы, в две недели ополчится более ста тысяч войска, когда в один месяц и не при толь бедственной крайности Малая Россия вывела на границы свои до 60 т. большею частью конных казаков. Вы вождь, приобревший доверенность всех состояний - они ждут слова вашего. Не косните. Уверьтесь примером нашим в общей готовности жертвовать всем за царя и отечество. Когда и Манифест 18 июля не остановил нашего усердия, внушенного одною предосторожностью, то падение Москвы не окрылит ли рвения всех россиян? Уже я слышу, что Слободской губернии дворянство и без воззвания готовится последовать нашему подвигу. Одно ваше слово оживит благородное общество и прочих губерний. Повторяю вам, светлейший князь! Не косните. Спасение отечества требует от вас решимости - ею торжествует враг, ею да погребется сила его в снега хладной, но пламенем любви к царю и отечеству горящей России. Бог пошлет верным своим благодать, вождю их победу над кичащимся врагом. Дерзайте. Но я забываюсь - мне ль подстрекать мужественного и мудрого военачальника к похвальному подвигу? Останавливаю перо мое и прошу, уважая доброе намерение, простить, ежели я перешел границу умеренности по неискусству в военном деле, о котором говорить только мне прилично. Итак, обращаясь в мою черту, нужным только нахожу известить в. св., что Полтав. губернии земское ополчение <...> уже совершенно сформировано и начальником оного избран генерал-майор князь Жевахов. Дворянское ополчение стоит в готовности в Переяславле, Прилуке, Золотоноше и Пирятине. Благоволите распоряжать [ся] оным, и если сего мало, то именем предводимого мною дворянства уверяю, что к защите престола и Отечества готовы все жертвовать и имением и жизнию...

P.S. Курьеры ваши часто чрез Полтаву и Лубны переезжают. Вспомните иногда, что близ них живет душевно вам преданный, которому каждая строка ваша будет драгоценна, доказывая, что вы его еще не забыли. <...>

 

С. Н. Марин - М. С. Воронцову.

27 сентября. Тарутино

Ты бранишь меня, любезный Воронцов, что я не пишу к тебе, но скажи, как мог я иначе писать, как не чрез курьеров? Ибо, благодаря обстоятельствам, и Москва наша - за границей, и почты все - к черту. <...> Армии наши соединены, и вторая исчезла вместе с своим начальником, но и первая без командира, ибо Михаила Богданович за болезнью получил высочайшее повеление от армии удалиться, следовательно, мы как овцы без пастыря. Ермолов не хочет служить или, лучше [сказать], не хочет быть начальником генерального штаба, да и имеет все права. Представь себе, что здесь никто ничего не знает. Отряды ходят и рапортуют прямо Коновницыну и ни слова в дежурство, как будто чужой армии. Часто кричал ты, что у нас беспорядок, но я мог тебе дать отчет всякую минуту, где какой казачий пост находится, здесь же, напротив, целые полки неизвестны.

Несмотря на все это, каждый день таскают пленных, и с тех пор, как мы оставили Москву, взято около 10 тысяч, а может, и более. Мужики бьют их без милосердия. Наши партии живут на Можайской дороге, и недавно один офицер со ста человеками сборного войска взял б пушек и сжег [артиллерийский] парк. Галлам очень худо, и они присылали Лористона (55), который жаловался на наших мужиков и очень был огорчен, когда светлейший отвечал ему, что мир с ними не в силах заключить и государь, ибо война сделалась народной. Ответы князя были очень хороши, и кажется, что поворотили нос мерзкому Бонапартию. <...>

 

Д. С. Дохтуров - жене.

29 сентября. [Тарутино]

Мы стоим уже несколько дней на одном месте довольно покойно. Неприятель нас не беспокоит, и везде приметна слабость его. Всякий день мы у него берем более двухсот в плен, не теряя ни одного человека с нашей стороны. Он так далеко забрался, что ему очень трудно будет отсюда вырваться. Ты мне пишешь, друг мой, что желаешь приехать ко мне, я сам сего от всего сердца желаю, но по несчастью теперешние обстоятельства сему препятствуют. Во-первых, как тебе сюда приехать? Кроме беспокойствия, я страшусь, чтоб ты не была встревожена на дороге какими ни есть слухами пустыми. И сверх сего, мы не уверены ни на одном месте остаться долго, то куда ты приедешь? Я же не могу сам далеко отлучиться. Подожди, душа моя, и если будет способное время для свидания нашего, я тотчас к тебе пришлю кого-нибудь из моих адъютантов. <...> Дай, боже, только, чтобы эта проклятая война скоро кончилась, и помоги нам бог опровергнуть нашего злодея. Представь себе, друг мой, что еще за Смоленск никто не получил награждения. Я, право, не в претензии на награждения, но жаль, что мои подкомандующие по их заслугам ничего не получили, кроме нескольких офицеров, да и то не очень справедливо и все по протекции.

 

М. И. Кутузов - дочери и зятю.

1 октября. На Калужской дороге

Парашинька, мой друг, с Матвеем Федоровичем(56) и с детьми, здравствуй! Я, слава богу, здоров. Стоим уже более недели на одном месте и с Наполеоном смотрим друг на друга,- каждый выжидает время. Между тем маленькими частями деремся всякий день и поныне везде удачно. Всякий день берем в полон человек по триста и теряем так мало, что почти ничего. Кудашев разбойничает также с партией и два хороших дела имел. <...>

Верный друг Михаила Г[оленищев]-Ку[тузов].

В Рязани можете быть спокойны, к вам никакой француз не зайдет.

 

Г. С. Волконский - дочери.

2 октября. Оренбург

Три дражайшие ваши, матушка, сердечный друг, княгиня Софья Григорьевна, грамотки я получил к искреннему моему утешению. Благодарю вас, голубушка, за оные чувствительнейше и поздравляю с кавалером Георгиевским(57). Сам поздравляю героя с отличным украшением. Мужество и храбрость россиян везде покрыты славою. Больно только русскому сердцу, что неприятель занял Москву, привел ее в ужаснейшее положение. Да подкрепит всевышний оружие наше на истребление и конечную гибель врагов!

У меня здесь новостей никаких нет. Многочисленные полки иррегулярных войск отправлены в армию. Все идут с охотою на защиту Отечества. <...>

 

С. Н. Марин - неизвестному.

2 октября. Тарутинский лагерь

<...> От Красной Пахры отступила армия к Воронову и потом к Тарутину за реку Нару, где по сие время обретается. Граф Растопчин до Тарутина следовал с армиею, когда же кончилась Московская губерния, то он поехал, как сказывал сам, в Ярославль. Оставляя Вороново, граф Растопчин своими руками зажег дом свой и истребил пламенем всё к дому принадлежащее строение, оставя в церкве послание к французам, которым упрекает их за разорение Москвы и земли русской. Несколько времени зарево пылающей Москвы освещало темные осенние ночи. Выходящие оттуда жители сказывали, что большая половина превращена в пепел. Зло сие кончилось для нас полезно, ибо с домами вместе сгорели запасы, и неприятель остался совершенно без продовольствия. Доказательством сему служить может то, что выходящие из плену наши солдаты сказывают, что их заставляют молоть муку из заграбленного по селениям в зернах хлеба. Теперешнее положение нашей армии имеет все выгоды. Точка, нами занимаемая, от натуры хороша и укреплена искусством так, что неприятель не осмелится напасть на нас и нарушить нашего спокойствия, которое нужно для образования вновь поступивших людей, между тем как наши партии, беспрерывно беспокоя неприятеля разъездами, все дороги от Москвы к губерниям лежащие, особливо же Боровскую и Можайскую, с сих дорог беспрестанно присылают в главную квартиру пленных сотнями. И если считать с убитыми нашими партиями и крестьянами, то урон неприятельский день в день можно полагать более пятисот человек в сутки.

Казаки, летящие на тревогу. 1813Продовольствием армия наша снабжена по 1-е ноября, неприятель же, лишенный всех способов [снабжения], терпит во всем недостаток, питается лошадьми и не имеет в виду получить хлеба ниоткуда. Крестьяне, оживляемые любовью к родине, забыв мирную жизнь, все вообще вооружаются против общего врага. Всякий день приходят они в главную квартиру и просят ружей и пороха. То и другое выдают им без малейшего задержания, и французы боятся сих воинов более, чем регулярных, ибо озлобленные разорениями, делаемыми неприятелем, истребляют его без всякой пощады. Сие приносит двойную пользу, потому что уменьшает число войск вражеских и потому что лишенный продовольствии неприятель не осмеливается посылать своих мародеров в ближайшие к нему селения иначе как большими отрядами, которые старанием казаков всегда бывают перехвачены или побиты. Если бы я хотел описывать все случившиеся происшествия в окружных селениях и какие способы употребляют добрые, но раздраженные наши поселяне к истреблению врагов, то бы никогда не мог кончить. Не могу умолчать о поступке жителей Каменки. 500 человек французов, привлеченные богатством сего селения, вступили в Каменку. Жители встретили их хлебом и солью и спрашивали, что им надобно? Поляки, служивши переводчиками, требовали вина. Начальник селения отворил им погреба и приготовленный обед предложил французам. Оголоделые галлы не остановились пить и кушать. Проведя день в удовольствии, расположились ночевать. Среди темноты ночной крестьяне отобрали от них ружья, увели лошадей и, закричав "ура!", напали на сонных и полутрезвых неприятелей. Дрались целые сутки, и, потеряв сами 30-ть человек, побили их сто, и остальных 400 отвели в Калугу. В Боровске две девушки убили четырех французов, и несколько дней тому назад крестьянки привели в Калугу взятых ими в плен французов. Сейчас, в то время, как я пишу сие, привезен французский офицер, который сказывает, что у них уже не очень охотно как офицеры, так и солдаты ходят на фуражировку - партии наши набили им оскомину.

Между партизанами нашими более всех отличается артиллерии капитан Вагнер (58). Он начал тем, что пошел в Москву и в числе господских людей получил пашпорт от французского начальства. С сим пашпортом вышел он на Можайскую дорогу, собрал свой отряд поблизости оной и опять пошел в крестьянском платье в сопровождении двух мужиков к французам, с которыми шел несколько времени, высмотрел, где у них были орудия, говорил с нашими пленными и, отстав от них, соединился с отрядом своим, напал на неприятеля, взял 6-ть пушек, одного полковника, несколько офицеров и до 100 человек пленных, побив не менее. Его отряд состоял изо 100 человек казаков, гусар и драгун. И с сею сборною командою был он окружен 7000 неприятелей, сделал плотину чрез непроходимое болото и ушел. Теперь имеет он отряд, до пятисот человек состоящий, разъезжает кругом армии Бонапарта и все, что встретит, истребляет и, одевшись иногда французским офицером, ездит по их полкам, расспрашивает, судит с ними о положении армии и всегда удачно возвращается к своим.

Третьего дня г.-м. Дорохов овладел Вереею, в которой французы с некоторого времени укрепились. Причем взято одно знамя, две пушки и один полковник, 14-ть офицеров, 350 рядовых, побито более 200. С нашей стороны потеря состоит в 20 человек убитых и раненых(59). Пожалуйте, не думайте, что число наших убитых и раненых писал я, как обыкновенно в реляциях,- оно истинно.

Ахтырского гусарского полка подполковник Давыдов с отрядом своим находится близ Вяз [ь] мы и нападает на транспорты и парки неприятельские. Он много истребил и много взял в полон.

Князь Кудашев с двумя казацкими полками послан на Тульскую дорогу и тот же день прислал 200 человек пленных.

Граф Винценгероде, прикрывая Троицкую, Петербургскую и Ярославскую дороги, не позволяет неприятелю никак посылать своих разъездов далее 10-ти или 15-ти верст от Москвы. Одним словом, Бонапарте находится в осаде, и надобно чудом каким-нибудь избавиться ему из сей западни. <...>

А. Г. Венецианов. Наполеонова гвардия под конвоем старостихи Василисы. 1813Сверх того, кроме армии, близ Москвы расположенной, имеем мы: в Риге гарнизон, соединенный теперь с корпусом Штенгеля, что составит до 40 т[ы-сяч]. Винценгероде считает в отряде своем до 8 т [ысяч]. Граф Витген[ш] теин, к которому теперь присоединилась Петербургская дружина, может иметь до 40 т [ысяч], но что всего важнее, так это армия Чичагова, в которой под ружьем 90 т [ысяч], [которая] следует теперь к Минску и перережет совершенно коммуникационную линию неприятеля, так что мудрено ему будет посылать курьеров без прикрытия, и то очень сильного. Чичагов в полном марше, и 27-го сентября был он в Мозыре. Сверх войск, которые он теперь имеет, должны к нему [подойти] малороссийские казаки и отряд генерал-лейтенанта Эртеля. Продовольствие имеет он верное, ибо Бобруйская крепость наполнена провиантом. Приближение осени также не может благоприятствовать французам. Лошади их так изнурены, что крестьяне наши не хотят их брать. Следственно, при движении он подвергнет себя [риску] потерять всю артиллерию, которая и до сего [дня] возима крестьянскими лошадьми и волами. Расстояние, занимаемое его войском, не так велико, чтобы могло доставить фураж для его конницы. Они принуждены уже теперь стаскивать крышки с домов и ими кормить лошадей. Что ж будет далее? Отчаяние войск его неможно из[об]разить, когда по взятии Москвы узнали они, что не должны надеяться мира. Это видно потому, что все их генералы, офицеры и солдаты, и даже сам Мюрат беспрестанно говорят о мире, но [у нас], к счастию нашему, о нем не помышляют, что вы увидите из приложенного при сем объявления, присланного сюда из Петербурга. Таковые обстоятельства более и более улучшивают наше положение и ведут неприятеля к бездне, куда завлекла его буйственная дерзость. Должно ожидать с помощию божьего погибели врагов и торжества правды.

Мы получили официальное известие, что Мадрит занят англичанами и что Иосиф Бонапарте бежит из Гишпании(60). Сие угрожает нашествием самой Франции. Слух носится, что Неаполь взят и что король туда прибыл. Вчерась приехал курьер от Эртеля с известием, что он разбил Домбровского и взял 4 т [ысячи] в плен.

Есть известие из Малороссии, что дворянство, воспламеняясь любовию к отечеству, вооружает своих людей, и посланные отсюда офицеры за ремонтами не могли нигде сыскать купить лошадей.

Чтоб известить вас о всем, скажу, что для армии выписывают 100 000 полушубков, 100 000 пар лаптей и онуч для зимы и 6 т [ысяч] лыж для стрелков, ибо [раз] в большие снега нельзя будет употреблять конницы, то беспокоить неприятеля должно стрелками.

С тех пор, как мы оставили Москву, неприятель потерял пленными до 12 т [ысяч] без малейшей нашей потери. Чрез главное дежурство перешло их 4 т [ысячи], но более еще взято их мужиками и отдаленными партиями, которые посылают [пленных] прямо в губернские города.

У нас жил один пленный полковник, который во все отступление нашей армии был в неприятельском авангарде, и уверил нас честию, что все сие время не взяли они ни ста человек наших в плен, а что дезертиров наших он не видывал.

Сергей Марин.

 

К. Н. Батюшков - П. А. Вяземскому.

3 октября. [Нижний Новгород]

Я обрадовался твоему письму, как самому тебе. От Карамзиных узнал, что ты поехал в Вологду, и не мог тому надивиться. Зачем не в Нижний? Впрочем, все равно! Нет ни одного города, ни одного угла, где бы можно было найти спокойствие. Так, мой милый, любезный друг: я жалею о тебе от всей души, жалею о княгине, принужденной тащиться из Москвы до Ярославля, до Вологды, чтобы родить в какой-нибудь лачуге. Радуюсь тому, что добрый гений тебя возвратил ей, конечно, на радость. При всяком несчастии, с тобой случившемся, я тебя более и более любил: Северин тому свидетель. Но дело не о том. Ты меня зовешь в Вологду, и я, конечно, приехал бы, не замедля минутой, если б была возможность, хотя Вологда и ссылка для меня одно и то же. Я в этом городе бывал на короткое время и всегда с новыми огорчениями возвращался. Но теперь увидеться с тобою и с родными для меня будет приятно, если судьбы на это согласятся. В противном случае я решился - и твердо решился - отправиться в армию, куда и долг призывает, и рассудок, и сердце,- сердце, лишенное покоя ужасными происшествиями нашего времени. Военная жизнь и биваки меня вылечат от грусти. Москвы нет! Потери невозвратные! Гибель друзей; святыня, мирное убежище наук,- все осквернено шайкою варваров! Вот плоды просвещения, или лучше сказать, разврата остроумнейшего народа, который гордился именами Генриха и Фенелона. Сколько зла! Когда будет ему конец? На чем основать надежды? Чем наслаждаться? А жизнь без надежды, без наслаждений - не жизнь, а мученье. Вот, что меня влечет в армию, где я буду жить физически и забуду на время собственные горести и горести моих друзей.

Здесь я нашел всю Москву. Карамзина, которая тебя любит и любит и уважает княгиню, жалеет, что ты не здесь. Муж ее поехал на время в Арзамас. Алексей Михайлович Пушкин плачет неутешно: он все потерял, кроме жены и детей. Василий Пушкин забыл в Москве книги и сына: книги сожжены, а сына вынес на руках его слуга. От печали Пушкин лишился памяти и насилу вчера мог прочитать Архаровым басню о соловье(61). Вот до чего он и мы дожили! У Архаровых собирается вся Москва, или лучше сказать, все бедняки: кто без дома, кто без деревни, кто без куска хлеба, и я хожу к ним учиться физиономиям и терпению. Везде слышу вздохи, вижу слезы - и везде глупость. Все жалуются и бранят французов по-французски, а патриотизм заключается в словах: point de paix! (62) Истинно, много, слишком много зла под луною. Я в этом всегда был уверен, а ныне сделал новое замечание. Человек так сотворен, что ничего вполне чувствовать не в силах, даже самого зла: потерю Москвы немногие постигают. Она, как солнце, ослепляет. Мы все в чаду. Как бы то ни было, мой милый, любезный друг, так было угодно провидению!

Тебе же как супругу и отцу семейства потребна решительность и великодушие. Ты не все потерял, а научился многому. Одиссея твоя почти кончилась. Ум был, а рассудок пришел. Не унывай и наслаждайся пока дружбою людей добрых, в числе которых и я, ибо любить умею моих друзей, и в горе они мне дороже. Кстати, о друзьях: Жуковский, иные говорят, в армии, другие - в Туле. Дай бог, чтобы он был в Туле и поберег себя для счастливейших времен. Я еще надеюсь читать его стихи, надеюсь, что не все потеряно в нашем отечестве, и дай бог умереть с этой надеждой. Если же ты меня переживешь, то возьми у Блудова мои сочинения, делай с ними, что хочешь: вот все, что могу оставить тебе. Может быть, мы никогда не увидимся! Может быть, штык или пуля лишит тебя товарища веселых дней юности... Но я пишу письмо, а не элегию. Надеюсь на бога и вручаю себя провидению. Не забывай меня и люби как прежде. Княгине усердно кланяюсь и желаю ей счастливо родить сына, а не дочь.

Константин Батюшков. <...>

Я не пишу о подробностях взятия Москвы варварами: слухи не все верны, а и к чему растравлять ужасные раны?

 

А. П. Ермолов - А. А. Закревскому.

[Начало октября. Тарутинский лагерь]

Любезнейший Арсений Андреевич!

Коновницын, дежурный генерал всех российских армий в 1812 году. 1839Не могу забыть отъезда вашего(63), и признаюсь, что вы так искусно избрали время уехать, что, конечно, никогда более жалеть вас невозможно, как в наших обстоятельствах. Правда, что мы заместили Михаила Богдановича лучшим генералом, то есть богом, ибо, кажется, один уже он мешается в дела наши, а прочие все ни о чем не заботятся. Мы не знаем, что из нас будет, никто ни о чем не думает, и кажется, трусость гнусная есть одно наше свойство. Жаль мне чрезвычайно, что за медленностию генералов не успел я доставить сведений и реляции о деле 7-го августа(64). Хотелось мне, чтобы сие обработано было вами и чтобы Михаил Богданович кончил дела, которые происходили в его командование, ибо не было дела, которого бы должны мы стыдиться. Теперь это пойдет чрез П. П. Коновницына, который кричит, что его дивизия более всех служила, что ничего никому не дано, что о нем самом ни слова не сказано. После того можете вообразить, что наши дела не в лучшем представлены будут виде.

Я не бываю в главной квартире, не хожу к князю, не бывши зван, но сколько ни редко бываю, успел заметить, что Коновницын - великая баба в его должности(65). Бестолочь страшная во всех частях, а канцелярия разделена на 555 частей или отделений, департаментов и прочее. <...>

Прощай! верь дружбе моей и почтению

душевно любящий Ермолов.

 

П. П. Коновницын - жене.

4 октября. [Тарутино]

Пишу сие с фельдъегерем, если дойдет к тебе, моя душа, то здорово. Я жив, но замучен должностию, и если меня делами бумажными не уморят, то, по крайней мере, совсем мой разум и память обессилят. Я иду охотно под ядра, пули, картечи, только чтоб здесь не быть.

От тебя другой месяц ничего не имею, тужу, как может только добрый муж, отец и друг то чувствовать. Монтандр не едет - вот каково к тебе посылать нарочных! <...>

 

Ф. И. Колобков - А. И. Озерецковскому.

5 октября. Коломна

За нужное почитаю уведомить вас о неприятеле. По взятии им Москвы грабил все домы, даже что схоронили имущество в земле, и оное по доказательствам наших соотечественников. Все сокровища вырыл, церкви разграбил, иконы колол и оклады снял, и живут во многих церквах. На престолах едят и делают всякие неистовства, словом сказать, осквернил, а во многих церквах дохлые лошади лежат. А в Москве от падали пройти нельзя. Наши пленные роют для них, невзирая на лица, картофель; [на них] наваливают, как на скота тяжелые ноши, а мочи нет, так погоняют фухтелями(66), а нередко и колят штыком. А есть нечего, хлеба ни за 5 рублей фунта не достанешь. Почти все пленные ушли из Москвы. Москва во многих местах выжжена и [лишь] малость осталось. В крепость не пускают не только наших, [но] и своих по разбору пускают. Спасские и прочие ворота заколочены, кроме Никольских, как сказывают, что находится в Кремле главный наш злодей. Теперь французская армия по Калужской дороге от Москвы в 40 верстах, в 8 верстах от реки Нары(67), и наши войска расположены напротив их. Уже 14 дней нет сражения, на одном месте стоят. <...> Я в армии по случаю был до отпуска сего письма 2-го октября. Деревни близ нашей армии разорены и сожжены. <...> Войск наших очень довольно, а ему нечего доходит есть, передаются к нам ротами. Отрывки его войск мужики наши бьют и в плен берут. Крайне ему приходится тесно. Сперва он пошел по Коломенской дороге к Боровскому перевозу, но наши его пощипали. После оного подался уже на Калужскую дорогу, оставя несколько войска при оном перевозе, но казаки наши были оставлены и, согласясь Шубинской волости с мужиками, в прах их разбили, в плен взяли до 600 человек, а прочие все побиты. Обоз воинский отбили, где и найдено множество сокровища и окладов с образов довольно. О всем, что знаю, вас уведомил, а как у нас есть еще оказия быть в армии, и за долг поставлю, буде случатся новости, вас уведомить.

 

А. А. Карфачевский - неизвестному.

6 ноября. [Москва]

<...> Нельзя описать всех ужасов, произведенных в Москве французами, <..> Я от пожару пошел на пожар, и наконец, добрался до почтамта и живу в нем. Но 10-го октября пришел французский караул с повелением зажечь почтамт. Я накормил и напоил сих голодных пришлецов и заплатил с помощию наших собратий 205 рублей, за что остались несожженными, и тем спас до 60-ти семейств. Я рапортовал начальству нашему, но что получил за то? Ничего, ниже ответу какого. <...>

За несколько дней до вторжения неприятеля в Москву народ был уверен, что столица сия никогда французами взята не будет, однако, что-то предчувствуя, приходил в уныние, и выезжали из оной. Но невзирая на сие, нашлось более 20 000 жителей, кои или по неимению способов к выезду, или по любви к отечеству остались для защиты первопрестольного града и семейств своих. 1-го сентября на улицах уже не было столько народа, как прежде, а только прохаживались одни раненые солдаты, бывшие в деле под Можайском, разбивали питейные домы и лавочки на рынках. По известию, что под стенами Москвы назначено дать неприятелю сражение(68), оставшиеся жители приготовляли себя к оному. Но в понедельник, т. е. 2-го сентября поутру удалилась из Москвы градская полиция вместе с чиновниками и пожарными трубами. Везли во множестве чрез город пушки, и шло русское войско в большом количестве и скорым походом, имея направление от Тверской к Рогожской заставе. После полудня отдан был раненым солдатам приказ идти по Коломенской дороге, а между тем выдали из арсенала народу ружья и сабли. В сие время слышны были близ Москвы выстрелы. Все думали, что началось сражение, а потому возносили мольбы свои к богу о.ниспосылании победы и торопились бежать с оружием на помощь соотечественникам своим. Но вдруг появилось в самом Кремле войско, которое велело бегущему народу кидать оружие и говорить пардон. Противящихся тому или непонимающих их языка кололи и рубили без милосердия. Тут догадались, что это - наш неприятель, и с трепетом бежали все от поражения, крича: "Французы в Москве!" И в самом деле, они рассыпались по улицам, и некоторые из них бросали прокламации печатные (коих трудно достать, да и ни у кого их нет). Вместе со входом французов начались пожары. Загорелся винный двор у Каменного моста и под Симоновым монастырем пороховые магазейны, потом Гостиный двор, ряды и во многих местах домы, церкви, а особливо все сожжены фабрики и другие заведения. Пожары продолжались целые б суток, так что нельзя было различить ночи от дня. Во все же сие время продолжался грабеж: французы входили в домы и производили большие неистовства, брали у хозяев не только деньги, золото и серебро, но даже сапоги, белье и, смешнее всего, рясы, женские шубы и салопы, в коих стояли на часах и ездили верхом. Нередко случалось, что идущих по улицам обирали до рубахи, а у многих снимали сапоги, капоты, сюртуки. Если же находили сопротивление, то с остервенением того били и часто до смерти, а особливо многие священники здешних церквей потерпели большие мучения, будучи ими пытаемы, куда их церковное сокровище скрыто. Французы купцов и крестьян хватали для пытки, думая по одной бороде, что они попы. Словом сказать, обращение их с жителями было самое бесчеловечное. И не было различия, чиновник ли кто или крестьянин,- всякого, кто им попадался, употребляли в работу: заставляли носить мешки с грабленым имуществом, бочки с винами, копать на огородах картофель, чистить его, рубить капусту и таскать с улиц мертвых людей и лошадей.

Осквернение же ими храмов божиих ясно доказывает, что оне не имеют никакой веры в бога. В тех церквях, кои не сгорели, по ограблении их ставили лошадей, били скотину и помещали раненых солдат, а святые иконы по снятии окладов кололи и извергали на них нечистоты. Делали притом другие мерзости, о коих язык изъяснить не может. В купеческих и господских домах имущество, поставленное в кладовые и подвалы, закладенное искусно кирпичами так, что вовсе нельзя было приметить, что тут было отверстие, французами открыто. Даже не скрылось и в землю закопанное. Под огородами и дворами землю ощупали и вынимали сундуки. С самого их вступления Кремль был заперт, и никого туда не пускали из жителей - в нем производили какую-то работу. 7-го октября был взорван Полевой двор и сожжен Симонов монастырь. В сей день приметно было в войске их чрезвычайное движение, и, как после узнали, выступило половина войска на Калужскую дорогу. Во всю же ночь ехали обозы, неизвестно чем нагруженные, после чего не так уже много видно было их по улицам. А с 10-го на 11-е число в ночь вышли они из Москвы и взорвали порохом арсенал, во многих местах кремлевские стены и башни. Ударом, от сего происшедшим, разрушились в городе-Китае обгорелые стены, которые для пущего их падения были подбиты под основание. Во всех почти домах, уцелевших от пожара, вылетели от сотрясения воздуха стекла, и даже вышибло рамы, и растворились двери. Что же было с жителями Москвы, когда и находящиеся за 20 верст от оной приведены были треском сим в смущение. Со светом дня увидели мы русских казаков в Кремле, кои успели изловить оставленных для зажигания подрывов, французами учиненных, и, принудив их загасить многие фитили в бочках с порохом, спасли от разрушения соборы, монастыри, Спасскую башню, Оружейную палату, колокольню Ивана Великого, от коей оторвало пристройку с большими колоколами. Крест с Ивана Великого снят, и листы с главы его во многих местах сняты, позлащенный всадник, стоявший на строении Сената, снят же.

С 2-го сентября по 12-е октября в Москве никаких торгов не было, а потому жители, лишены будучи от грабления запасенного хлеба, претерпевали ужаснейший голод. <...>

 

И. А. Тутолмин - Н. И. Баранову.

Ноябрь. [Москва]

М. г. Николай Иванович!

Великодушно извините, ваше превосходительство, что я к вам не писал, поистине не было времени. Как вы из Москвы выехали, вскоре получил от государыни повеление отправить в Казань обоего пола старших воспитанников. Августа 31-го их выпроводил, а 2-го сентября пожаловали гости, об оных ни от кого не был предуведомлен. Армия наша ретируется чрез Москву, а говорят, идет преследовать неприятеля, который будто поворотил на Коломну. Конец наших у воспитательного дома(69), а неприятель вступает в город. Сие происходило пополудни в 4 часа, и [неприятель] в Кремль вошел. Войска наши кабаки разбили, народ мой перепился. Куда ни сунусь - все пьяно: караульщики, рабочие, мужчины и женщины натаскали вина ведрами, горшками и кувшинами. Принужден был в квартирах обыскивать - найдя, вино лил, а их бил, приведя в некоторый порядок. А неприятель уже в городе по всем улицам фланкирует(70) и около Москвы цепь обводит. Нечего дремать - пустился по своему прешпекту и на Солянке дожидаюсь вышних неприятельских начальников, но нейдут. Сказал Зейпелю и экономскому сыну [быть] за переводчиков [и] сам-третей полетел в Кремль. Пройдя Варварку, повернул в яблочные ряды, взглянул к Лобному месту, видя [как] из Спасских ворот густые колонны идут на площадь. Прибавя шагов - в Спасские ворота, в которых очень стеснены взводы, [и мы] кое-как продрались в Кремль. Отойдя от ворот шагов 50, навстречу их генерал. Я приступил к нему, сказав о себе, спросил, кто войском начальствует. Он спросил - на что? "Просить его покровительства, для воспитательного дома салвагвардию" (71). Он отвечал: "От императора назначен губернатор граф Дюронель". [Он] очень учтиво оборотил свою лошадь и повел нас к Ивану Великому. Навстречу ему - жандармский поручик. Он ему приказал: "Оного чиновника доставьте к губернатору". С тем мы и пошли на площадь против Сената. Он велел нам на одном месте стоять, чтоб нас он не потерял, а мы - его. Сам [же] поскакал по всему Кремлю искать губернатора. Возвратясь, сказал: "Нет здесь, он поехал на Тверскую в наместнический дом". Мы туда промаршировали. По многим исканиям добрели к губернатору уже [за] темно. Я его прошу о салвагвардии, он тотчас тому же поручику приказал, чтоб он сказал жандармскому полковнику дать мне 12 жандарм при одном офицере. Полковник оного же поручика нарядил и на походе из взводу отчел 12 [жандармов], и мы пошли в [воспитательный] дом. Казанскую церковь прошли, повернули в Никольскую, уже большой грабеж начался в рядах. Прошу поручика, хотя они конные, а мы пешие, прибавить ходу. Итак, достигли до [воспитательного] дому. Слава богу, никого еще не было! Уже для них приготовлено ество сахарное и питье веселое, но они сказали, что "мы желаем наперед успокоить своих лошадок, а после будем просить и для нас". Я - на конюшню, казенных лошадей выкинул, их поместил. Они чрез полчаса пришли кушать, пили и ели аппетитно. Поблагодаря, я им предложил квартиру докторскую, в которой приготовлены были постели. Они, поблагодаря, [сказали]: "Ныне поздно, мы на сенце можем, а завтра будем вас просить о квартирах". Поставили посреди корделожского двора(72) одного часового, сказав мне: "Будьте покойны". С тем с нами и распрощались. Какой покой? Всю ночь на дворе, все сами были караульные. В эту же ночь начались пожары, но не так сильны. 3-го числа <...> за крестовыми и водяными воротами и в окружном строении грабят. Оставят как мать родила, бедняк бежит: "Ваше превосходительство, ограбили!" Что ж делать, так тому и быть! Жандармы говорят: "Мы в доме стережем, а за воротами сами не смеем, не приказано". 4-е число, в вечерни вся Москва объята пламенем так, что наш дом от огня был, как в котле при сильном ветре. Нельзя отдать [должного] нашим трудам, что мы всю ночь и на другой день до 10 часов в поте лица были. Нет возможности всех страхов и ужасов описать, но провидение божие от гибели спасло. <...>

Москва. 12(24) сентября 1812 г. (рис. Х. Фабер дю Фора. 1827-1831)5-го числа в 2 часа дня Наполеон поехал по городу смотреть свои злодеяния. По набережной доехал до воспитательного дома, спросил, что это за здание. Ему сказали: "Воспитательный дом". Почему он не горел? - "Его избавил оного начальник [со] своими подчиненными". Тут же на месте [Наполеон] послал ко мне генерал-интенданта всей армии графа Дюмаса (я прежде с ним виделся). [Дюмас] прискакал в дом, спросил: "Где ваш генерал?" Я был в бессменной страже - подошед к нему: "Что вам угодно?" - "Я прислан к вам от императора и короля, который вашего превосходительства приказал благодарить за труд и спасение вашего дома. Притом Его Величеству угодно с вами лично познакомиться". Я, поблагодаря, принял равнодушно, но тем очень был обрадован, что весь дом оным окуражился(73). 6-го числа в 12 часов приехал ко мне от императора статс-секретарь Делорн. Я встречаю его, он мне говорит, что прислан от государя просить, чтоб я был к нему. Присланного я знал в Москве назад 5 лет, который у Александра Дмитриевича Хрущева ежедневно бывал. Поцеловались, посадя его, стали говорить как знакомые. Я обрадовался, что он по-русски говорит, как русский, расспрашивал его про все семейство Хрущева. Наконец, [он] взял меня за руку, сказал тихо: "Поедем, чем скорее, тем ему приятнее". Сели на дрожки, а его верховую [повели] за нами. Приехали в Кремль, он ввел меня в гостиную подле большой тронной. Тут много армейских и штатских, все заняты. Не более [чем через] 10 минут отворил Делорн двери. "Пожалуйте к императору". Я вошел, Делорн показал: "Вот государь. Он стоит промеж колонн у камина". Я [приблизился] большими шагами, не доходя, в 10 шагах сделал ему низкий поклон. Он с места подошел ко мне и стал от меня в одном шаге. Я зачал его благодарить за милость караула и за спасение дома. Он мне отвечал: "Намерение мое было сделать для всего города то, что теперь только могу сделать для одного вашего заведения. Скажите мне, кто причиною зажигательства Москвы?" На сие я сказал: "Государь! Может быть, начально зажигали русские, а впоследствии - французские войска". На то сердито отозвался: "Неправда, я ежечасно получаю рапорты, [что] зажигатели - русские, но и [сами] пойманны [е] на самом деле показывают достаточно, откуда происходят варварские повеления чинить таковые ужасы. Я бы желал поступить с вашим городом так, как поступал с Веною и Берлином, которые и поныне не разрушены. Но россияне, оставивши сей город почти пустым, сделали беспримерное дело. Они сами хотели предать пламени свою столицу, и чтоб причинить мне временное зло, разрушили созидание многих веков. Я могу оставить сей город, и весь вред, самим себе причиненный, останется невозвратным. Внушите о том императору Александру, которому, без сомнения, неизвестны таковые злодеяния. Я никогда подобным образом не воевал, воины мои умеют сражаться, но не жгут. От самого Смоленска и до Москвы я более ничего не находил, как один пепел". Потом спросил меня, известно ли мне, что в день вшествия французского войска в столицу выпущены были из тюрьмы колодники, и правда ли, что полиция с собою увезла пожарные трубы? На сие я сказал, что я слышал [об этом]. Отвечал мне на сие, что дело сие не подлежит никакому сомнению. Я с ним обо всем полчаса говорил. Он стоял на одном месте, как вкопанный. Фигура его пряма, невелик, бел, полон, нос с маленьким горбом, глаза сверкают, похож больше на немецкое лицо, широко плечист, бедра и икры полные. Отпустя меня, подтвердил еще, чтоб я о сем [разговоре] писал к своему императору Александру и послал бы рапорт чрез одного из своих чиновников, которого он велит препроводить до своих форпостов. Что я и исполнил, отправил 7-го сентября, но ответа не имел.<...> Ваш дом в сильный пожар 4-го сентября сгорел и ограблен. В Москве больше не осталось домов как восьмая часть, и то разграблены. Никак нельзя описать, какие ужасы и страхи происходили. Наконец, [французы] взяли у меня половину квадрата(74), все окружное строение для раненых и больных, в оных поместили 3000 [человек]. Ежедневно умирало от ран и поносов от 50-ти до 80-ти человек. Совсем меня загадили - где спали, ели, [там и] испражнялись. Каковы же ныне отделения! <...> 7-го октября Наполеон выехал из Москвы в 5-ть часов с главною своею армиею, которая потянулась по Калужской дороге, а обозы тяжелые отправили по Смоленской. В Москве же остался маршал герцог Тревизский с малым числом войск, которые с 9-го числа начали перебираться из города в Кремль, где прежде того производимы были злодейственные приготовления для взорвания на воздух находящихся в Кремле зданий. 10-го числа по наступлении ночи в воспитательном доме снят французский караул, и все французские войска вышли из Кремля и оставили город. В 11-ть часов загорелся Кремлевский дворец, а во 2-м часу ночи первый сделался жестокий удар, подорвавший и разрушивший арсенал, каковых было пять ударов. Оные слышны были за 80 верст, коими разрушены: пристройка к Ивановской колокольне, некоторые башни и часть кремлевской стены. Соборы же промыслом божьим остались целы, но самым хищным образом разграблены. Еще гораздо ужаснейших происшествий надлежало бы ожидать, если бы не было дождя, который всю ночь сильно шел. От ударов сих в воспитательном доме было наичувствительнейшее потрясение. Хотя предварительно открыты были окна, однако во многих местах разбились стекла, выбились рамы и двери и обвалилась штукатурка, что подействовало и в оставших[ся] в городе домах. Дети не были слишком встревожены, потому что я заблаговременно о сем предупредил как их, так и служащих, и все мы по совершении бедствий и ужасов остались живы. Нет возможности всего описать. Я очень нездоров, а притом от государыни перепиской чрезвычайно замучен. <...>

 

А. А. Сокольский - Ивану Николаевичу(75).

[Конец 1812 г. Без места]

<...>В последнюю середу получено повеление, чтоб нам за институтами ехать в Казань. В четверток я спешил и проститься с вами, и посоветоваться. Мне встречаются, прошед Меншикову башню. Ваши. Подхожу поздоровываться - меня не узнают. На вопрос, куда путь держат, не отвечают. Как учтивый кавалер - ну провожать их или, признаюсь,- гнаться за ними. Приходил к Петрову и там ни слова. Вот все наше прощанье. Могу уверить вас, что, ей-богу, не с тем я шел, чтобы увязаться ехать с вами, а истинно с тем, чтобы спросить у вас, ехать в Казань или нет. Мы ждали прогонов от Тутолмина, но в субботу ввечеру получили отказ. Сказано нам, что будем вознаграждены! В воскресенье поутру <...> Его Высокоблагородие - adieu в Нижний! Он уговаривал всех, что нечего опасаться неприятеля до тех пор, пока не подъехала к его воротам кибитка. Все ходили на поклон к Богдыхану, кроме, разумеется, меня. Потом Петров и Заборовский отправились для покупки лошадей, но это было уже поздно, на них начали вывозить остававшихся [еще] раненых в Москве. Наступил 1-й час, но их не бывало, мы призадумались. Грабеж был во всей силе. Я вышел за ворота. Мой ангел-хранитель указал мне повозку, которую и нанял я до Измайлова за 10 ру. Тут прибыли наши(76) и привели 2-летнего жеребенка с телегою. Надежда оживилась: две телеги, лошадь, кобыла с жеребенком. Тут составились 2 воза, и мы, вооружась, поехали в Измайлово. У Покровского мосту встретили около 5 000 раненых, кои разбивали кабаки. Нам многие грозили страшною опасностию, но при помощи провидения, сжавши сердца, мы проехали Семеновскую заставу и с захождением солнца вступили в дом священника(77). Отпустя нанятую лошадь, расположились перекусить и уснуть покрепче, наши дамы утомились. Но нам не дали покою - пальба из ружей по селу, зверинцу и приходящие из города в нашу квартиру знакомые и незнакомые с полными мешками, заряженными ружьями и саблями. Все то, что взяли с собою, решились оставить на дворе на случай опасности. На другой день мои свояки на оставшейся тележке и паре рысаков, без хомутов и шор, поехали в город. Лишь успели купить мяса, то увидели скачущих через Охотный ряд казаков. Подавай бог ноги! и наши воротились в 3 часа не с добрыми вестями. Народ бежал мимо нас толпами, грабительство производилось и за нами, и перед нами. На одной тележке ехать было некуда - итак, перекрестясь, остались в Измайлове. Ввечеру видели казаков, кучу попов и много проходящих, кои все подтверждали, что неприятель в 3 часа вошел в город, откуда около 4 часов слышали выстрелы, а в 6 часов возле зверинца так стукнули, что мы присели. Поляки сделали кордон почти около всей Москвы. В этот день пристал к нам отставной офицер Борзянков. В самую полночь человек 10 раненых начали ломить наши ворота, мы вскочили и решились сражаться. Но его мундир защитил нас. В эту ночь загорелся Гостиный двор и Смоленская. Поутру около 10 часов запылали фабрики около Новой деревни, запылало Покровское и так далее - около Яузы, Гошпиталя, Немецк[ий] рынок, но в середу сделался пожар всеобщий. Страшное зарево видно за 100 верст. Тут число пришедших в нашей квартире умножилось, и мы для безопасности - оба пока - решились стоять на карауле. Две ночи проводили в ужасе, смотря на разительную картину пылающей Москвы. Ничто и никогда в свете не представляло такой картины!

Ветер ломил нашу хижину. В четверг начали в селе появляться фуражеры, по 2, по 3. Крестьяне били их и зарывали. Мы решились переехать в село. В пятницу и субботу начали грабить село, но не так сильно. Наши дамы забились под крышку. Крестьяне разбежались, и мы в 28 домах остались только одни, да прокурор 8 департ [амента] Петр Иван [ович] Дмитриев. Между фуражерами были беспардонные, т. е. в латах(78). Воскресенье прошло для нас благополучно, и мы имели случай согласить эскорту французов с крестьянами. Но - о, ужасный день понедельник! Лишь проснулись, застучали в наши ворота, отняли лошаденок и начали грабить нас нещадно. Офицер Борзянков нашел случай накануне перебраться в город. Не ожидая великой опасности, рано поутру случился я на улице, возвратясь от уехавшей эскорты. Вдруг наскакал на меня поляк, приставил к сердцу пистолет и упрекал меня, будто я кричал накануне "ура!", и строго спрашивал, где их кирасиры (т. е. убитые). Я туда, сюда - смерть перед глазами! Но, благодаря господа, не совсем струсил и начал его униженно уверять, что не знаю никакого Гура, что не видал и кирасиров. 25 минут шельма ругал меня и готов был застрелить, но удалось мне отговориться неведением, и он меня оставил. Наши дамы видели всю эту сцену, а кавалеры, помнится, стояли у ворот. Тут, чтобы избавиться [от] сабли и пули, отворили мы ворота, и к нам начали приходить гости, по 6, по 5 и по 3 человека. Они сделали честь нашим сапогам, платкам, капотам, тулупам, подтяжкам и так далее. Даже не устыдились искать у нас серебра и пониже поясницы. Словом, я надел лапти и с дырами серый кафтан, Заборовский нарядился не лучше меня, а у Петрова более уцелело, потому что и сапоги, и другое одеяние было им не впору. Нас грабили 2 и 4 полку гусары, и один, шельма, верно, жид, приходил по два дни с товарищами, все у нас повытаскал, даже перочинные ножички, бритвы, с рук кольца. Нашедши пули, бросили нам с ругательством в рожи. Во вторник мы сделали из остального имущества род лавки и предлагали, что им нравилось. Это спасло нас от жестоких грубостей. Под вечер пришли трое. Я случился на крыльце. Двое ухватили меня за руки, а третий, развязавши все, бывшее на шее, положил на нее вострую саблю и требовал шуб, серебра, денег и проч. Постный вид, немецкие клятвы и двугривенный избавили меня от сей беды.

В этот же день прострелили 2 пулями живот господину Дмитриеву, и он на другой день в госпитале скончался, оставив 5 детей. Наши дамы все сидели закупоренные. Хлеба у нас не было, и мы, купивши ржи, посылали молоть ее в полночь. Все - до последнего зерна было вырываемо. Мужик один показывал [нам]. В среду, поймавши курицу, задумали мы спозоранку сварить суп. Приходят б чел. Трое полезли в печь, трое пошли грабить, и были столь жестоки, что начинали саблями разводить доски на том потолке, над коим сидели наши дамы. Евшие суп начали поприсматриваться к нашим девушкам, шутить, но мне удалось и тех, и других избавить от опасности. Евшие суп стали, наконец, уверять грабивших, что у русских изб не делается ходу на чердак, хотя последние и начинали теребить солому и ломать крышку. Слава богу! Они нас с покоем оставили, и мы заключенным подали супу. Видимая опасность, особливо появление пьяных французов, разбивших пивоварню Брыкина, наконец, сострадание одного из неприятелей, который советовал мне идти к дивизионному генералу и просить пощады,- вложили в меня мысль решиться и идти в лагерь к неприятелю. Жалеющих, спасибо, было немного, и я в 3 часа после обеда пустился на волю божью. Дорогою увидел я вдалеке наших грабителей и рассудил идти в город. Был у 2 или 3 генералов, но их не нашел дома. Наконец, прибрел к маршалу Мортье, и его адъютант велел мне идти к коменданту Мило. Там нашел я Виллерса, полицмейстера французского, я его знавал, и он мне через 1/2 часа дал цертификат, в коем было прописано: по указу-де императора, оный комендант повелевает всем французским войскам асе [есору] Сокольскому и его фамилии отдавать должный респек [т] и хранить его собственность. Поутру прибил я к воротам копию цертификата и заложил оные бревном. Бросились опять грабить, но, увидя бумагу, иные проходили мимо, иные жестоко ругали, а неумевшие читать грозили саблею и пистолетом в окошки, от коих я не отходил многие дни. Как скоро, говорил я, осмелится кто ломать ворота, то я имею приказание от ком [енданта] Мило прямо репортовать к дивизионному] ген [ералу] Бауерману (коего я и в глаза не видывал). В пятницу Петров отправился с письмом к Виллерсу (коего я просил, чтобы очистили половину моего дому от постоя, что действительно [было] исполнено через неделю), чтоб дан был и Петрову цертификат. В тот же четверг разломали задние ворота, но и там удалось мне уверить и отогнать. Таким образом жили в великой опасности до 16 числа сент [ября]. Цертификаты везде рвали, коменданта ругали, жены наши по-прежнему под крышкою пребывали. Но мы вообще большой опасности не видали и спокойнее прежнего спали. С 16 на 17 в самую полночь отворили у нас окошко и закричали: "Вы горите!" Я почти два месяца не раздевался, выбежав, увидел, что, действительно, 4 дома пылают вдруг на той улице, где мы жили. Лошадей не было. Какая-то худая тележонка попалась нам - ну ее починивать и выбираться. Лишь успели вынести, что подле нас было, как вдруг являются беспардонные. Прощай все! Но и тут сам бог удержал их руки от грабительства, и они спрашивали меня, кто зажег. Зажгли сами. В 2 с 1/2 часа притащились опять ко священнику, который, не могши всего перенести, вынесен был мертвый в церкву, лежавши непогребенный 4 или 5 дней. Здесь опять должно было вооружиться новым терпением, сносить новые грубости, но для погребения старика привезен [был] поп из запасного дворца под французским караулом, которому должно было заплатить. А через несколько дней Петров там же выпросил лошадей и караул, с коим мы и перетащились в запасной дворец.

Как мы тут жили, о том перескажу вам словесно после. 7 октября 4 взрывами поднят на воздух и сожжен полевой двор, а с 10 на 11 в 1/4 по полуночи - половина цейггауза(79), галлерея с большими колоколами, в двух местах стена и Алексеевская башня изволили приподняться с своего места. От первого взрыва протянул я и ручки, и ножки, а жена моя закудахтала. Уехали неприятели, и мы дней через 5 перебрались в дом свой. Тут является Арефий и умножает наше семейство двумя особами, т. е. Наською и Машкою. Первая пожаловала с шелудями, и в нашей кухне начали жить 9 или 10 особ. К Арсению Алексеевичу почтение у всех оказалось велико, но не у меня. И мы после жесточайшей и самой фабричной брани с Петровым расстались. Он почел меня за беглого рекрута и сильными доводами доказал, что он в тысячу раз достойнее и умнее меня. Все этому аплоудировали, и я, грешный, прожил 5 дней в бане. О, как жестоки чувства в казенной палате! (80)

Благодарю бога, что он послал мне случай иметь понятие о языках. Заговорил всеми глаголами, а то бы, бог весть, что с нами было.

 

Илларион - Е. Ан.

[Без даты и места]

<...> Известно вам да будет, честнейшая и милостивейшая государыня, в каком мы положении во время ужасной сей бури находились.

Симонов монастырь. 40-50-е гг. XIX в.Я думаю, вам не безызвестно, что французы и с ними двадесять языков взошли в ц [арствующий] град Москву 1812-го года сентября 2-го дня, что было в понедельник, а в обитель нашу Симоновскую [еще нет], хотя во вторник и в среду в монастырские ворота, восточные и западные, стучались много раз, но еще не ломали их. А в четверг, т. е. 5-е число поутру, во время всенощного бдения, бывшего без звону, ворота западные прорубили и взошли прямо в собор во время великого славословия, стали в западных церковных дверях и стояли до окончания службы. Служили всенощную иеромонах Митрофан и иеродиакон Мельхисидек, а архимандрит Герасим в алтаре стоял, а братья на клиросах пели. По окончании службы варвары царскими дверьми взошли в алтарь, побрали все со св. престола: кресты, евангелие и антиминс(81) в карманы вместо платков, также и жертвенника потир, дискос(82) с прибором [взяли], а другие начали ломать шкафы, сундуки и проч. Некоторые из братии, старички, как-то <...> иеромонах Тихон и иеромонах Митрофан и другие после всенощной, не выходя из церкви, начали читать правило ко святому причащению, остановясь за левым клиросом пред большим распятием Иисуса Христа, хотели за литургией причаститься св. тайн, но бог не допустил. В это время вдруг пошел стук, гром и крик и шум. "Мы от сего страха,- говорили старцы,- пред крестом пали ниц на помост чугунный, воображая, [что] вот подойдут к нам варвары и отрубят нам всем головы, [и] в тайне сердца своего со слезами молились. Вдруг подходит к нам один варвар и, толкнувши ногой игумена Андрея, говорит: "Что вы? О чем молитесь? Нас клянете?" Но игумен отвечал: "Мы о своих грехах молимся, а вас не клянем". Потом варвар начал с нас сапоги снимать. У иеросхимонаха Ионы сапоги были привязаны ремнями, и он, вставши, развязал, и варвар, севши на скамеечку против Владимирской иконы божьей матери, свои скинул и ему кинул, но тот не надел их. Потом начали нас всех раздевать и обыскивать и, обыскавши, ушли от нас. Мы же, из церкви вышедши на паперть, увидели, что архимандрита истязывают варвары: уставивши в грудь саблю, спрашивают, где добро, и говорят: "Давай злата, сребра и белья". Архимандрит говорит: "Пойдемте ко второму начальнику, все деньги у него" - и отвел их к наместнику. А мы, убежав, скрылись под Сергиевской церковью в тайном месте, куда уже много от страху набежали и мирских. Сидели мы там до вечера, потом я посмотрел на монастырь - не видать никого - я пошел в свою келью. В ней все еще было цело. И в башнях ходил, тут в погребе скрылись архимандрит Герасим, иеромонах Феоктист <...> и прочие. И они меня сперва испугались, потом пошли все в мою келью. Архимандрит попросил есть, я затопил печь и воды в чайнике согрел, а за водой на колодезь сходил. Некоторые варвары видели меня, но ничего мне не сказали, а в Сергиевской церкви, в трапезе братской и кладовой огни горят. И я, пришедши в келью сзади, нашел медку, сухарей - все укрепились сим. Архимандрит Герасим влез на ограду и прочие с ним, а меня послал в Успенский собор посмотреть, что в нем делается. Я хотя и страшился, но не ослушался настоятеля, пошел из кельи опять задом. Подхожу к собору - в нем огни и много варваров бегают с возжженными местными свечами(83). Я с молитвою и с рассуждением, что хотя меня убьют, но я послан на послушание, вошел в собор. Варвары бегают и меня видят. Я взошел в алтарь - на престоле ковчег цел. Я взял его под полу и пошел в келью и подле кельи посмотрел,- в ковчеге св. даров и ящика нет. Я ковчег зарыл в грядках и землей засыпал и хотел идти в келью, но услышал топот и лалаканье. Я в грядках скрылся и лежал более двух часов. Потом, услышав из башни голос иеромонаха Феоктиста, я подошел к ним и рассказал архимандриту о соборе и ковчеге и где скрыл [его]. Потом пошли в мою келью [и] начали советоваться, как бы из монастыря уйти по той причине, что штатные(84) француза убили и подле заднего братского флигеля в отход кинули, а после они же начали его из отхода вытаскивать. В это время какой-то французский начальник увидел их и убитого француза, но штатные сказали: "Не мы убили его, а монахи".- "Где же монахи?" Штатные отвечали: "Все бежали из монастыря". Ежели бы нас нашли, то всем бы головы отрубили, а если бы сего (убиения француза) не случилось, то все мы хотели [бы] в монастыре сидеть, что бы с нами ни случилось.

Послал о. архимандрит иеромонаха Митрофана узнать о западных воротах, можно ли уйти из монастыря. Иеромонах Митрофан, сходя, сказал, что никак нельзя - ворота бревнами завалены. Потом, немного спустя времени, послал архимандрит двоих иеромонахов, Феоктиста и монаха Амфилохия. Они, пришедши, сказывают: "Очень можно [уйти]. Одним бревном [ворота] приперты, и варвары все спят, никого нет, а светло, почти как днем, от московского пламени". Итак, все монахи стали готовиться в поход. Иеросхимонаха Иону стал уговаривать архимандрит остаться в монастыре, но он отвечал: "Как мне одному с варварами оставаться? Нет, я с вами же пойду". Потом он надел на себя две рубашки, два балахона и шубу на заячьем меху китайчатую, обулся в туфли, взял образ божьей матери Казанской, а более ничего, ни денег, ни платочка, ни камилавки(85), ни хлеба. Потом помолились все со слезами в моей келье и пошли позади келий к воротам, и вышедши из монастыря, они побежали под гору, а я не успел за ними, пошел вниз к реке и, бежав подле реки, увидел архимандрита и прочих за слободою, на брегу сидящих. Потом пошли мы к Данилову монастырю. Хотели через мост перейти на ту сторону, [но] тут увидели мы на той стороне караул французский и пошли по берегу в деревню Кожухово, где перешли через реку мостом и пошли в село Коломенское, где один мужичок принял нас, ввел в сенной сарай и подсадил лестницей на сено, куда подал нам хлеба и горшок парных яблоков, где мы сидели до ночи, а ночью пошли в Екатерининскую пустынь, где пробыли двое суток, потом пошли в Давидову пустынь. Тут некоторые остались, а мы с архимандритом пошли в город Коломну, в Троицкий монастырь. Здесь архимандрит сего монастыря Анания нас принял. Здесь иеросхимонах Иона у архимандрита Анании проживал до освобождения Москвы от французов, а архимандрит Герасим, несколько здесь поживши, пошел в армию, где и был до возвращения в Москву.

По освобождении цар [ствующего] града Москвы, матери градам, все жители услышали о сем с такой радостью, что и изъяснить я не могу. Только едино сердце у всех восхищалось. Хотя и на пепелище, но на свое жилище всякий возвращается, и увидя свои хижины сожженные, горькие слезы проливали.
 


Часть первая | Содержание | Часть третья



 

ПРИМЕЧАНИЯ (Часть вторая)

И. П. Оденталь - А. Я. Булгакову. 3.9.-PC, 1912, № 9, с. 289-291. Исправлено по рукописи оригинала: ГБЛ, ф. 41, к. 114, № 33, л. 32-33. На письме номер-57.

(1) Право, глядя на это множество людей, я бы не осмелился сказать, что население Лондона больше, чем Петербурга (фр).

(2) 31 августа.

(3) Сведения неверны - шведы не принимали участия в войне 1812 г.

М. А. Волкова - В. И. Ланской. 3.9.- Перевод с фр.- BE, с. 594-596.

Д. С. Дохтуров - жене. 3.9.- PA, 1874, № 5, ст. 1098-1099.

М. И. Кутузов - жене. 3.9.- МИК, ч. 1, с. 232.

А. А. Меншикова - мужу. 4.9.- ГБЛ, ф. 166, к. 3, № 6, л. 22.

Смоленский помещик - приятелю. 4.9.- Сын Отечества, 1812, № 1, с. 122-124.

(4) Уездный город Сычевки был занят партизанским отрядом Н. М. Нахимова. В уезде действовали также отряды П. Карженковского, С. Емельянова, E. Богуславского и др.

М. А. Протасова - В. А. Жуковскому. 4.9.-ГБЛ, ф. 104, к. 8, № 17, л. 23 об. Отрывок из общего письма семьи Протасовых В. А. Жуковскому и В. А. Азбукину.

(5) В. А. Жуковский в августе 1812 г. поступил в Московское ополчение в чине поручика. Ср. письмо Н. М. Карамзина от 20 августа.

П. М. Капцевич - А. А. Аракчееву. 6.9.- Дубровин, № 120, с. 124-126.

(6) И. Мюратом.

Вел. кн. Екатерина Павловна - Александру I. 6.9.- Перевод с фр.- Французский текст см. в издании: Переписка императора Александра I с сестрой великой княгиней Екатериной Павловной. Спб., 1910, с. 83-84.

(7) Обещание приехать в Москву.

Н. Н. Мордвинова - С. Н. Корсакову. 9.9.-ГБЛ, ф. 137, к. 109, № 23, л. 7-8. В конце письма приписка той же рукой: "10 августа".

И. Б. Пестель - сыну. 10.9.- Перевод с фр.- Красный архив, 1926, т. 3 (16), с. 172-173.

(8) П. И. Пестель отличился в Бородинском сражении, где был ранен.

М. Б. Барклай-де-Толли - жене. 11.9.- Перевод с фр.- Французский текст см. в издании:

Дубровин, № 124, с. 128-129.

(9) Барклай-де-Толли просил разрешения уехать из армии по причине расстроившегося здоровья.

(10) Согласно библейской легенде, еврейский народ, выведенный Моисеем из египетского плена, 40 лет скитался в пустыне.

(11) Барклай-де-Толли получил приказ об увольнении 21 сентября и на следующий же день покинул армию.

Ф. В. Ростопчин - П. А. Толстому. 13.9.-Заря, 1871, VIII, с. 187-188.

(12) Выбыли из строя (фр.).

(13) Точный текст см. в издании: Бородино. Документы, письма, воспоминания. М., 1962, с. 143-144.

(14) Первый этап знаменитого Тарутинского марш-маневра М. И. Кутузова. 15 сентября армия после шестидневной стоянки в Красной Пахре вновь двинулась на юго-запад и 21 сентября заняла позиции у деревни Тарутино, где и оставалась до б октября.

Н. М. Лонгинов - С. Р. Воронцову. 13.9.-АВ, т. 23, с. 145-162.

(15) Канцлер Румянцев слыл сторонником политического сближения с Францией.

(16) Екатерина Павловна и Георгий Ольденбургский (см. именной указатель).

(17) Мартинист - то же, что масон.

(18) Далее подробно излагается история падения М. М. Сперанского.

(19) 14 октября 1806 г. у Йены и Ауэрштедта Наполеон наголову разгромил прусскую армию.

(20) Автор несколько карикатуризирует описываемый эпизод.

(21) Кампанию 1811 г. русско-турецкой войны 1806-1812 гг.

(22) На военном совете в Филях за оставление Москвы без боя высказались М. Б. Барклай-де-Толли, А. И. Остерман-Толстой, Н. Н. Раевский и К. Ф. Толь. Л. Л. Беннигсен предлагал сражаться на выбранной им позиции. А. П. Ермолов, Д. С. Дохтуров, П. П. Коновницын и Ф. П. Уваров предложили атаковать французов.

(23) Знаменитая оборона Сарагосы от французских войск с июня 1808 по февраль 1809 г.

(24) На Можайской дороге действовали только армейские партизанские отряды, основные силы М. И. Кутузова находились под Тарутином.

(25) Численность войск в Тарутинском лагере была доведена до 120 тыс. человек.

(26) Согласно договору в Або, планировалась шведская высадка на театре военных действий, не состоявшаяся в 1812 г. Мадрид был занят Веллингтоном 12 августа, однако вскоре вновь оставлен. Только после поражения Наполеона в России французская армия в конце мая 1813 г. покинула Мадрид.

(27) Кампания 1805 г., закончившаяся Аустерлицким сражением.

(28) примечание 2 к письму И. П. Оденталя от 5 июля.

(29) Численность французской армии при Бородине составила около 135 тыс. человек.

М. И. Кутузов - дочери. 15.9.-МИК, ч. 1, с. 312-313.

М. В. Актов - И. Я. Неелову. 15.9.- ГБЛ, ф. 459, к. 1, № 6, л. 107-108. На письме пометка: "Получил 15 сентября".

(30) Слово неразборчиво.

Е. Н. Давыдова - А. Н. Самойлову. 17.9.- ГБЛ, ф. 219, к. 45, Ns 58, л. 3.

(31) В оригинале "присланному".

(32) В оригинале "продолжались".

М. А. Волкова - В. И. Ланской. 17.9.- Перевод с фр.- BE, с. 596-597.

(33) П. М. Корсаков был ранен.

Александр I - вел. кн. Екатерине Павловне. 18.9.-Перевод с фр.-РА, 1911, № 2, с. 303-309. Уточнен по французскому тексту в издании: Переписка императора Александра I с сестрой великой княгиней Екатериной Павловной. Спб., 1910, с. 86-93.

(34) Александр I считает грубыми ошибками невыполнение Багратионом его директив, вызванное необходимостью спасти армию.

(35) После встречи с Бернадотом в Або.

И. А. Поздеев - С. С. Ланскому. 19.9.- РА, 1872, ст. 1855-1857.

(36) Георгий Ольденбургский (см. именной указатель).

Д. С. Дохтуров - жене. 20.9.- РА, 1874, № 5, ст. 1102-1103.

(37) П. И. Багратион умер 12 сентября от раны, полученной в Бородинском сражении.

А. А. Закревский - М. С. Воронцову. 20.9.- АВ, т. 37, с. 234-235.

(38) П. И. Багратиона.

(39) Речь идет о передвижении армии от Красной Пахры к Тарутину. Тарутинский маневр привел к стратегическому перелому в войне, однако многие военные, в том числе А. А. Закревский, С. Н. Марин, А. П. Ермолов, как показывает это письмо и некоторые следующие, оказались не в состоянии сразу понять значение как самого маневра, так и последовавшей за ним передышки.

(40) В официальных известиях из армии, опубликованных в Петербурге, есть фраза о преследовании Платовым вражеского арьергарда на расстоянии 11 верст. Но этот вымысел исходил не от Кутузова-в его реляциях ничего подобного нет. См.: МИК, ч. 1, с. 151-155, 161-168.

С. Н. Марин - М. С. Воронцову. 20.9.- АВ, т. 35, с. 463-464.

(41) П. И. Багратион.

(42) То есть небольшие отряды.

(43) М. Б. Барклай-де-Толли.

М. В. Акнов - И. Я. Неелову. 21.9.-ГБЛ, ф. 459, к. 1, № б, л. 107. Пометка на письме:

"Получил 22 сентября".

(44) Слухи ложные.

(45) Слово неразборчиво.

М. С. Воронцов - А. А. Закревскому. 22.9.-Сборник РИО. Спб., 1890, т. 73, с. 476-477.

(46) М. Б. Барклай-де-Толли.

А. Я. Булгаков - А. И. Тургеневу. 23.9.-Дубровин, № 148, с. 178-179 (без указания автора). Примечания даются по тому же изданию.

(47) Многоточие в оригинале.

(48) Ф. В. Ростопчина.

(49) "Копия известий" опубликована: РА, 1864, ст. 1190.

А. А. Меншикова - мужу. 23.9.- ГБЛ, ф. 166, к. 3, № б, л. 23.

М. В. Милонов - Н. Ф. Грамматину. 24.9.-Библиографические записки, т. 2, 1859, с. 297-298. Исправлено по рукописи оригинала: ГБЛ, ф. 398, к. 1, № 30, л. 17-18. На письме пометка: "Получ. 5 октября". В рукописи и публикации письмо ошибочно датировано 24 октября.

(50) Москва была сдана 2 сентября.

(51) Если речь идет о И. А. Петине, то сведения неверны.

(52) Ложные слухи.

М. В. Акнов - А. Я. Неелову. 25.9.-ГБЛ, ф. 459, к. 1, № 6, л. 103-104. На письме пометка: "Получил 25 сентября".

(53) Слухи ложные.

Д. П. Трощинский - М. И. Кутузову. 26.9.-БЩ, ч. 7, с. 271-272.

(54) В Манифесте 18 июля к вооружению призывалось только 17 губерний России.

С. Н. Марин - М. С. Воронцову. 27.9.- АВ, т. 35, с. 465-466.

(55) Ж. Лористон прибыл в Тарутинский лагерь вечером 23 сентября с предложением начать мирные переговоры.

Д. С. Дохтуров - жене. 29.9.- РА, 1874, № 5, ст. 1103-1104.

М. И. Кутузов - дочери и зятю. 1.10.- МИК, ч. 1, с. 425-426.

(56) М. Ф. Толстой (см. именной указатель).

Г. С. Волконский - дочери. 2.10.-Архив декабриста С. Г. Волконского. Пг., 1918

т. 1, № 292, с. 382-383.

(57) Орденом св. Георгия 3-й степени был награжден сын автора письма Н. Г. Репнин-Волконский.

С. Н. Марин - неизвестному. 2.10.- БЩ, ч. 1, с. 60-64 (с ошибкой в определении автора). Марин С. Н. Полн. собр. соч., М., 1948.

(58) А. С. Фигнер.

(59) По приказу М. И. Кутузова И. С. Дорохов 29 сентября взял штурмом Верею, занятую батальоном вестфальцев, потеряв ок. 30 человек, в то время как противник лишился до 700 человек.

(60) См. примечание 12 к письму Н. М. Лонгинова от 13 сентября.

К. Н. Батюшков - П. А. Вяземскому. 3.10.-Батюшков К. Н. Сочинения. Спб., 1886, т. 3, с. 205-207.

(61) Басня В. Л. Пушкина "Соловей и чиж".

(62) Никакого мира (фр.).

А. П. Ермолов - А. А. Закревскому. [Начало октября].-Сборник РИО. Спб., 1890, т. 73, с. 188-189.

(63) А. А. Закревский уехал из армии 22 сентября вместе с М. Б. Барклаем-де-Толли.

(64) 7 августа были ожесточенные бои у Валутиной горы и дер. Лубино с корпусом маршала Нея.

(65) 16 сентября П. П. Коновницын был назначен дежурным генералом армии.

П. П. Коновницын - жене. 4.10.- БЩ, ч. 8, с. 111.

Ф. И. Колобков - А. И. Озерецковскому. 5.10.- БЩ, ч. 5, с. 175-176.

(66) Фухтель (нем.) - удар по спине плашмя обнаженной шпагой или саблей.

(67) Не вся французская армия, а только авангард И. Мюрата.

А. А. Карфачевский - неизвестному. 6.11.-БЩ, ч. 5, с. 165-167.

(68) Ф. В. Ростопчин заведомо ложно объявил о предстоящем сражении, в котором он сам якобы возглавит ополчившихся москвичей.

И. А. Тутолмин - Н. И. Баранову. Ноябрь.-БЩ, ч. 5, с. 147-151.

(69) Воспитательный дом - учреждение "для призрения подкидышей и бесприютных младенцев". Московский воспитательный дом был открыт в 1764 г. Его здание, построенное по проекту архитектора К. И. Бланка, сохранилось на Москворецкой набережной.

(70) То есть идет россыпью, цепью.

(71) Отряды, выделяемые армией для охраны населения занятой вражеской территории от грабежей.

(72) Двор жилого корпуса (фр.).

(73) Воодушевился.

(74) То есть квадратного корпуса.

А. А. Сокольский - Ивану Николаевичу [Конец 1812 г.].-БЩ, ч. 1, с. 1-б.

(75) Личность не установлена.

(76) То есть Петров и Заборовский.

(77) В Измайлове.

(78) "Беспардонными", то есть беспощадными, называли кирасиров.

(79) То есть арсенала.

(80) Казенная палата - губернский орган министерства финансов, учрежденный в 1775 г. и заведовавший первоначально всеми государственными имуществами и строительной частью.

Иларион - Е. Ан. [Без даты].- Письмо современника о вторжении французов в 1812 году в московский Симонов монастырь. М., 1863, с. 1-5.

(81) Плат с изображением "Положения во гроб", который кладется на церковный престол (греч.).

(82) Потир и дискос (греч.) - кубок и блюдо для святых даров.

(83) Большие свечи перед иконостасом.

(84) Обслуживающие братию светские лица.

(85) Черная шапочка, носимая монахами под клобуком.


Часть первая | Содержание | Часть третья